ОТКРЫТАЯ РОССИЯ
«Я должен писать гораздо меньше, чем знаю» Шеф-редактор «Новой газеты»
Сергей Соколов — в клубе «Открытая Россия»


30 апреля 2017 года
Зачем убивают журналистов и как расследуют их убийства? Что такое журналистское расследование? Кто должен знать, где репортер хранит свои дневники? На встрече в лондонском клубе «Открытая Россия» на эти и многие другие вопросы ответил руководитель одного из немногих оставшихся в российских СМИ отделов расследований , заместитель главного редактора «Новой Газеты» Сергей Соколов.
Сергей Соколов:

— Добрый вечер. Сразу хочу оговориться, что я действительно занимаюсь расследованиями и совсем не похож на политика или политического обозревателя.

Все дело в том, что «Новая газета» за все время своей работы — а мы выходим с 1993 года — потеряла шесть коллег, пятерых журналистов и адвоката. И вот, начиная с 2000 года, когда был убит первый наш журналист Игорь Домников, — его молотком в подъезде забили, — вот все эти 17 лет одной из моих личных обязанностей и обязанностью моего отдела было расследование убийств собственных коллег и друзей.
Убийство журналиста расследует журналист
Сначала, как я сказал, Игорь Домников. И сейчас могу сказать, что это расследование закончено.
И это первый в истории российской журналистики случай, когда заказчик убийства назван, но, к сожалению, сбежал от ответственности.
Потому что уголовное преследование шло не по 105 статье «Убийство», а по статье «Нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть человека», поэтому тут есть срок давности 15 лет.

К тому моменту, когда мы изобличили и поймали заказчика, как раз выходил срок давности, и он не был осужден. Да, он признал свою вину, по нереабилитирующим обстоятельствам суд закончился. Заставить его сесть в тюрьму мы не смогли. Все остальные были осуждены, часть уже даже вышла на свободу.

Вопроc из зала:

— Извините, а кто это, если не секрет?

Сергей Соколов:

— Да, конечно, скажу. Исполнителями убийства была известная в свое время банда Тагирьяновых. Посредником был предприниматель, связанный с этой группировкой, некто Сопот. А заказчиком был бывший вице-губернатор Липецкой области Сергей Доровской. Его мы как раз окончательно прищучить не смогли, но фамилию хотя бы назвали. И теперь он реальный заказчик.

Затем в 2003 году отравили Юру Щекочихина. Я знаю, что здесь в зале есть люди, которые с ним были знакомы и были его друзьями. Мы до сих пор абсолютно уверены, что это было именно отравление, это было убийство, но, к сожалению, доказать мы ничего не смогли и вряд ли в ближайшее время докажем. Потому что после чудовищной смерти, — а там, очевидно, был какой-то очень редкий яд, эффект моментального старения, то есть за несколько дней он превратился в глубокого старика, с него стала сходить кожа и волосы, — но никто не сделал нормального медицинского вскрытия.

Официально было сказано, что это редкая болезнь — синдром Лайелла, и никто ничего искать не будет, даже не было возбуждено уголовного дела.
Мы в течение многих лет заставляли следственные органы возбудить уголовное дело. Когда это было сделано, выяснилось, что современная судебная экспертиза уже бессмысленна, потому что все, что было, уже давно ушло.

2006 год — Аня Политковская. Заказчик не найден. Далеко не все люди, которые имели отношение к этому убийству, осуждены. Что происходит с этим делом? После того, как организаторов и исполнителей отправили за решетку и закончился судебный процесс, большая следственная группа была распущена. Расследовать дело Политковской и дело Пола Хлебникова — они связаны между собой по исполнителям и организаторам — остался всего один единственный следователь, который потом ушел на пенсию, и в итоге уголовное дело Политковской, как и уголовное дело Хлебникова, были изъяты из управления по особо важным делам Следственного комитета, и теперь после генерал-майора эти дела расследуют какие-то майоры. Что они там делают и делают ли вообще что-нибудь — нам не известно.

Я очень сильно опасаюсь, что подобная судьба ожидает и дело Бориса Немцова. Исполнители сядут… Но здесь даже хуже. Если в деле Политковской мы смогли добраться до организаторов, среди которых был и криминальный авторитет, и офицер спецслужб, и посадить их в тюрьму, то в данном случае не дают возможности добраться даже до организаторов, скармливая смешную версию, что водитель Геремеева — известного персонажа, офицера батальона «Север», — является организатором и заказчиком этого убийства: вот проснулся человек, обычный водитель, и решил, что сегодня ему надо убить Немцова.

И сделать с этим пока ничего невозможно. Потом отдельно вернемся к Немцову.

2009 год для нас был особенно печальным, потому что в начале года поблизости от Кремля расстреляли Настю Бабурову и адвоката Станислава Маркелова. Здесь тоже удалось многое, вернее, все.

Все исполнители сидят, банда, в которую они входили, сидит почти в полном составе, за исключением одного человека, который скрывается в Украине.
В итоге был осужден и идейный вдохновитель этой банды — БОРН так называемой, «Боевая организация русских националистов», Илья Горячев. Здесь все сели.

И абсолютный тупик в деле Натальи Эстемировой, которая была похищена в Грозном, убита потом в Ингушетии. Там вообще «зеро», — нет ни одного реального подозреваемого, никто не арестован, и опять-таки скармливается какая-то бессмысленная версия, на которой настаивает Следственный комитет.

Дело Эстемировой и дело Ани Политковской, я думаю, будут расследоваться долго, но, в итоге, расследуются, потому что версии есть. Сразу, забегая вперед, я скажу, что я не знаю заказчика, потому что я люблю оперировать какими-то фактами и доказательствами. Версий много, но, если иметь в виду только одну известную фамилию — Рамзана Кадырова, то есть большой шанс ошибиться.

Максим Дбар:

— Сергей, вы сказали, что для вас отправной точкой стало убийство вашего коллеги журналиста «Новой газеты» Домникова. Скажите, а, если брать немного шире, в масштабе страны, то было ли, на ваш взгляд, какое-нибудь знаковое преступление, которое осталось нераскрытым и, которое, может быть, развязало людям руки в дальнейшем? Вот мне, например, на ум сразу приходит убийство Листьева.

Сергей Соколов:

— Ну, самое знаковое убийство, которое действительно показало, что журналистов можно убивать, и за это никому ничего не будет, — это все-таки убийство Дмитрия Холодова. Потому что там действительно ведь поймали людей, которые, скорее всего, это совершили. Мало того, их дважды пытались судить, и это ни к чему не привело.

То есть это было абсолютное издевательство над здравым смыслом и над журналистами как над людьми.
Фактически дали команду: «Ату!».

И ведь действительно убили много журналистов, но имеется огромное количество историй, когда журналистов до полусмерти избивали. Наиболее известна история с Кашиным. Опять там ничего нету — дело то идет, то не идет.

В провинции, в маленьких городах, в областных центрах подобные случаи очень часто происходят. Я не слышал ни одного случая, когда были пойманы хотя бы исполнители.

Понятно, что на журналистов нападают по заказу не мелкого криминала, а людей, имеющих отношение к власти и к правоохранительным органам. Естественно, эти люди сами себя искать не будут, поэтому там тупиковая ситуация.

Бывают прорывные истории. Вот, допустим, если бы не столь демонстративное убийство Маркелова и Бабуровой буквально у стен Кремля, то не факт, что это дело так активно дальше бы расследовалось, что его передали бы правильным следователям, и те стали бы разбираться, в чем там история. После этого убийства пошел заказ от власти, что с правыми группировками необходимо заканчивать. Это был тренд, и этот тренд позволил, собственно говоря, довести дело Маркелова и Бабуровой до конца. Не было бы этого тренда, может быть, я бы тоже не знал убийцу до сих пор.

Чем занимается отдел расследований?
К сожалению, осталось очень мало средств массовой информации, где существует отдел расследований. В свое время их было очень много, потом многие люди были вынуждены уйти из профессии, многие уехали. Мы сохранили свой отдел расследований. У нас работают замечательные люди: Роман Анин, Роман Шлейнов, Андрей Сухотин, Вера Челищева, Юля Полухина.

Чем мы занимаемся? Юля Полухина — человек, который у нас занимается военными расследованиями, — история с контрабандой оружия, наркотиков и сигарет в Донецк и Луганск. Она оттуда фактически не вылезает, всю войну там провела. Сейчас было очень мощное расследование Романа Анина, посвященное панамским материалам — это было совместное расследование с рядом ведущих мировых СМИ. Яхта жены Сечина, как известно, и огромное количество историй, которые потихоньку начинают в один клубок сплетаться. Это касается вывода денег, украденных из российского бюджета за границу. Толчком послужила гибель Магнитского и все, связанное с этим. И теперь потихоньку мы выходим на общее понимание того, как это работает.

Плюс еще, конечно, много хлопот доставляют войны силовиков. Потому что постоянно кто-то кого-то из них сажает: то фээсбешники ментов, то менты фээсбешников, то всех вместе — Следственный комитет и потом прокуратура. В этом трудно разобраться, но, когда начинаешь разбираться, люди садятся в тюрьму, и у них начинают открываться рты и глаза. Это такая ситуация, которая позволяет во многом разобраться.

Сейчас, допустим, очень громкое дело — дело высших офицеров МВД из главка по борьбе с коррупцией и экономическими преступлениями, так называемое дело Сугробова.

Когда люди поняли, что их подставили свои же и сажают, как они раньше кого-то другого сажали, то у них открывается рот.
Вопрос из зала:

— Вы не могли бы подробнее рассказать про инцидент, который произошел между вами и Бастрыкиным, если это возможно. И в двух словах рассказать про этого персонажа — что это за человек?

Сергей Соколов:

— Меня возмутило, как проводилось расследование по делу Цапков. Для тех, кто не совсем в курсе: это устойчивая преступная группировка в Краснодарском крае, которая, фактически, подмяла под себя несколько районов. Они убивали направо-налево, их боялись. И так почему-то оказалось, что отдельные персонажи, причем, весьма знаковые, фактически избежали уголовного наказания. Этому была посвящена моя статья.

После этого мне позвонил господин Бастрыкин и пригласил с собой съездить в город Нальчик. Почему бы не съездить? Дальше была история с тем, что, когда мы приехали обратно, в самолете ко мне подошел один из его помощников и сказал, что господин Бастрыкин хочет продолжить тот разговор, который начался и вылился в скандал на совещании в Нальчике. Ну и дальше был, по моей версии, лес, по версии господина Бастрыкина, — обочина, где я стоял в окружении вооруженных людей, после чего сотрудники ФСО погрузили меня в свою машину и увезли.

Все дело в том, что эта ситуация не столько была неприятна по-человечески, сколько она, безусловно, несла угрозу больше всего не мне, а сотрудникам «Новой газеты». Потому что фактически все сотрудники «Новой газеты» в моем лице на этом совещании перед силовиками, где были и эфэсбешники, и все остальные с Северного Кавказа, были представлены, как враги.

И я понимал, что это может означать все, что угодно, — люди там с головой не всегда дружат.
Поэтому мы были вынуждены пойти на переговоры. Главный редактор опубликовал требования к Бастрыкину, которые в итоге были исполнены. то есть были принесены публичные извинения — раз. До сотрудников Следственного комитета и силовых структур Северного Кавказа, где мы работали, было доведено, что инцидент этот был, и он исчерпан. И какое-то еще там было требование.

Когда меня западные журналисты спрашивают: «Что это было?», я говорю: «Вот представьте, вы американский журналист. Представьте себе, что вас привез в лес начальник ФБР». Ну, вот это та же самая ситуация.

Я не знаю, что делать. Было решено, очевидно, в данной ситуации пойти по политически-понятийному варианту, как обычно все в России и делается. Повлиять как-то дальше на эту ситуацию вряд ли как-то возможно. Начинать сейчас давить эту ситуацию — подставить газету. Я там не один работаю, огромное количество людей, любимых моих коллег, поэтому, я думаю, в данной ситуации это была ничья, слава богу, что не боевая.
Имена, которые не были названы
Максим Дбар:

— Скажите, насколько в делах по заказным убийствам, которыми вы занимаетесь, можно докопаться и говорить о реальном мотиве — о мотиве, которым руководствовался заказчик? Я так понимаю, что это одна из самых сложных вещей, потому что как — человеку ведь в голову не залезешь. Но все-таки безлично, не называя имен, вы можете сказать, какие мотивы стояли за громкими политическими убийствами?

Сергей Соколов:


— Давайте я возьму в качестве наиболее понятного для меня примера дело Анны Политковской. Ведь что там в итоге выяснилось? В итоге выяснилось, что заказ убийства взяли на себя остатки некогда сильной банды Лазанской группировки, такая когда-то была. Их там погромили немножечко в 90-е годы, но кто-то из них остался.


И они работали, как супермаркет, только по заказным убийствам.
Они взяли заказ на убийство Политковской, они взяли заказ, насколько мне известно, на Пола Хлебникова, они взяли заказ на убийство бывшего вице-премьера Чечни Сергунина. Они даже брали заказы на убийства в Украине. В частности, было покушение, неудавшееся, на известного предпринимателя Курбана, это правая рука Рината Ахметова.

Это люди, которые просто брали заказы, причем они демпинговали по вполне понятным причинам. Потому что это типично чеченская модель убийства, когда, чтобы не платить денег исполнителям, приближаются какие-то дальние родственники, которые от старшего ничего спрашивать не будут, либо подчиненные в рамках батальона «Север» и так далее.

Проследить цепочку от исполнителей к посреднику очень трудно, поскольку это же не безналичные переводы, естественно, это же кэш привозится. И, собственно, на стадии посредника, как правило, все и заканчивается, — либо посредника нет в живых, либо его уже физически невозможно обнаружить. Потому что никто из людей причастных к убийствам, — особенно, если они чеченцы, — они говорить не будут. Они не будут сдавать своих соплеменников, они не будут сдавать своих родственников — это очень удобно, они ничего не говорили.

И поэтому дальнейшее расследование зависит только от нескольких вещей: либо от того, если у посредника или у заказчика появится какой-то враг, который что-то знает и даст наводку, либо спустя какое-то время, посидев в пожизненном заключении, кто-то решит, что неплохо ему будет иметь еще и телевизор, и ради этого откроет рот.

Как правило, вот так вот оно все и происходит. Почему? Потому что при нормальной структуре расследования, конечно, у правоохранительных органов и спецслужб должны быть свои источники информации, своя агентура, которая, конечно, и дает какие-то более-менее внятные версии и может их чем-то подтвердить.

Но, к сожалению, агентурная работа — это самое главное, что пострадало от всех пертурбаций, связанных с ФСБ и с полицией. Потому что все занимаются собственным бизнесом, используя свои корочки и полномочия, а работать «на земле» отучились.

Их агентура работает не на то, чтобы поймать преступника, а на то, чтобы узнать, у кого деньги завалялись где-то.
Поэтому по делу Политковской агентурная работа была провалена.

Тем более, поручили это управлению «К» ФСБ, которое никогда в жизни не занималось убийствами, — они всегда занимались банковской сферой, и сведений не было никаких.

Мало того, изначально была дана задача искать след Березовского, и следственная группа этим занималась. Судя по всему, продолжает этим заниматься до сих пор. Первый человек, который мне позвонил, узнав о смерти Бориса Березовского, был следователь по делу Политковской, который сказал: «Неужели?» У него подозреваемый умер! Это была первая вещь, которая очень сильно мешала.

Вторая вещь, которая сильно мешала, — это те люди, которые следили за Анной Политковской. А следили за ней, ни много ни мало, сотрудники наружного наблюдения ГУВД города Москвы. Делали это они за 100 долларов в день на своих служебных автомобилях, в служебное время, со своими «непроверяйками» и корочками. И это очень долго не хотели признавать. И, собственно, первый процесс, который закончился оправдательным вердиктом присяжных, именно потому, что мы не могли заставить привлечь к ответственности тех людей, которые следили.

А, собственно, без этого дело не складывалось до тех пор, пока на нас не вышел свидетель, который был в курсе, но сам не принимал участия в убийстве. Пока мы с ним не пошли на сделку, не вывезли его из России и не устроили его в одной из европейских стран, и после этого он дал показания, — вот без этого мы бы не смогли никогда закончить дело.

И когда эти показания были у нас в качестве адвокатского опроса, следствие было вынуждено тоже опрашивать в посольстве этого человека, и после этого мы смогли добиться, чтобы начальника этого отдела Павлюченко, который на самом деле оказался организатором всего этого преступления, а не просто наемным работником, удалось привлечь к ответственности.

Тогда он тоже открыл рот, и в итоге судебное совещание закончилось обвинительным вердиктом, но прекрасно понимая, что он знает, очевидно, посредника.


Но говорить он не хочет, и понятно почему, — потому что тогда он очень долго не проживет.
Тем более, что за ним — за человеком, который использовал свои служебные возможности для организации преступления, скорее кроется еще несколько убийств, в которых он вовсе не хочет сознаваться. Поэтому, что касается мотивов, мотивы можно найти только тогда, когда найдется заказчик.

Что касается Анны Политковской, естественно, первая версия возникла, что это глава Чечни. У них были сложные отношения. И действительно, она доставила массу неприятностей руководству Чечни и, как и Пол Хлебников, она начала заниматься Фондом Кадырова, через который прокачиваются большие деньги. Но, я вам хочу напомнить, что это не одна версия и не единственная. Почему? Вспомните, что это такое. Осень 2006 года, когда Рамзан Кадыров еще не является президентом, и идет гигантская война за должность главы Чеченской республики. И игроков очень большое количество: действующий президент Алханов, ныне замминистра юстиции, клан Ямадаевых, дагестанские кланы. Они все еще в силе и все еще претендуют на главенство в республике, со всеми с ними у Анны Степановны были очень плохие отношения.

Поэтому у меня нет сомнений, что эта история чеченская, но у меня нету одного конкретного человека, на которого я могу показать пальцем. Не просто потому, что я презумпцию невиновности соблюдаю, а просто потому, что вариантов много.

Охота на синего кита
Вопрос из зала:

— Хотелось узнать об очень резонансном расследовании, связанном с интернетом и детскими суицидами. Какой сейчас статус, как вы оцениваете итоги? Я знаю, что газета тоже была подвергнута критике. Какова нынешняя картина и как вы оцениваете спустя несколько месяцев?

Сергей Соколов:

— Это материал Галины Мурсалиевой. История такова, чтобы ввести в курс дела. В социальных сетях, в частности, в «ВКонтакте», стали появляться некие группы, которые ориентированы на подростков от 10 до 18 лет, которые начали с ними игру в самоубийство. Эти группы заполнены очень негативным контентом, психоделикой, страшными фотографиями, в общем, полная жуть. Но самое главное не в этом.

Самое главное в том, что эти группы создавались не самими детьми, а теми, кто несколько выше их по возрастному цензу, и целенаправленно детям давался настрой на суицид. Потихонечку отсеивались те, которые просто пришли поглазеть, те, которые говорят: «Да сами вы самоубивайтесь!», а оставалась ядерная группа, которая действительно находилась в депрессивном состоянии и болталась в этом во всем. Им тогда давались номера, объявлялась дата смерти, и они заканчивали жизнь самоубийством.

Мы узнали об этом случайно. К нам обратился бывший следователь прокуратуры из Рязани, к которому обратились родители рязанских — две девочки, которые между собой не были знакомы, но которые с разницей в несколько дней покончили жизнь самоубийством. Причем из благополучных семей, полных, любимые. Они полезли к ним в компьютеры и нашли эти группы.

С этого началось расследование: родители, когда более или менее пришли в себя, посчитали своим долгом искать эти группы по всему интернету и предупреждать родителей тех, кто еще пока не покончил жизнь самоубийством. Они насчитали, — это их данные, — что за период с декабря позапрошлого года по май прошлого года подобных суицидов было 30 по всей стране. Теперь, насколько понятно, их было больше. Мало того, все это продолжается.

После резонанса было возбуждено уголовное дело. Ведут его питерские следователи. Следователям удалось доказать связь 15 самоубийств c одной конкретной группой, а таких групп несколько. Был задержан и потом арестован человек, который был модератором этой группы. Сейчас он содержится в СИЗО, дает показания, все нормально. Но удалось это сделать только потому, что одна девочка выжила, и она дала показания. Только поэтому, каким-то чудом, удалось схватиться за уголовное дело, потому что статья о доведении до самоубийства — юристы не дадут мне соврать — так была коряво сформулирована еще до интернета, в ней предполагалось непосредственное воздействие. Например, издевались над человеком в офлайне, а не по сети.
Доказать, что какие-то слова, написанные в Подмосковье, повлияли на смерть девочки в Екатеринбурге, очень трудно.
Но увы, несмотря на то, что арестован этот Филипп Лис, делу был дан резонанс, несмотря на то, что более детально начали смотреть на самоубийства и проверять интернет-группы, все продолжается.

Мне не так давно звонил следователь — взрослый мужик, полковник, занимается маньяками и убийцами, заказными преступлениями. Он был в панике, потому что на него сыплются постоянно все эти новые случаи, а он работает в Следственном комитете. У него нет гигантского штата, который будет отслеживать и блокировать эти группы, искать родителей, чтобы что-то сказать. Когда все это только началось, я смог заинтересовать сотрудников правоохранительных органов, которые на частной инициативе человека спасли — буквально за два дня до этого дня. А сейчас нет структуры, которая была бы в состоянии это мониторить. И никто задачу создать такую структуру не поставил.

В итоге получается, что есть родители, которые воюют с невидимым врагом и пытаются каким-то образом вычислить детей — хотя бы по месту жительства, дать знать другим родителям и правоохранительным органам, чтобы они были внимательнее.


«Ты не должен быть единственной головой»
Максим Дбар:

— Результатом журналистского расследования часто является знание, но знание неформальное — его часто нельзя предъявить в суде, оно недостаточно подтверждено процессуальными доказательствами, чтобы их принял суд и следствие. Наверное, у вас есть информация, которую вы не можете рассказать даже ближайшем друзьям. Каково жить с такой информацией и знать, что, может быть, ее никогда не удастся никому открыть?

Сергей Соколов:


— Это часть профессии журналиста-расследователя. А, кроме прочего, главное правило журналиста-расследователя, по крайней мере, в России: ты не должен быть единственной головой, в которой эта информация находится, потому что тогда за голову обидно.

Как правило, журналисты-расследователи — по крайней мере, мы заставляем делать это своих — ведут дневники расследований, где отмечают, с кем встречались, кто звонил, кто угрожал, откуда какая информация пришла.


Я по своим журналистам знаю, где у кого находится дневник, главный редактор знает про меня и, соответственно, эта информация находится не в одной голове.
Иначе риски будут слишком большими — и потери информации, и всего остального. Это издержки профессии.

Понимаете, в чем тут еще беда: я должен писать гораздо меньше, чем знаю. Система судопроизводства в Российской Федерации устроена так, что, если даже журналист каталась на яхте Сечина «Принцесса Ольга», то мы все равно проиграли суд Сечину. Потому что выяснилось, что, каталась она на яхте или не каталась, отношения к делу не имеет. А вот то, что Сечин обиделся, — имеет.

Даже если ты соблюдаешь все правила стерильности текста расследования, если засушиваешь язык, отказываешься от метафор и сравнений, делаешь все скучным и сухим, пять раз напишешь слово «якобы», восемь раз выскажешь предположение, а не вывод, это не спасет от суда. Поэтому иногда приходится очень сильно думать. Очень бы не хотелось оказаться в ситуации, в которой оказалась РБК, когда им выкатили удивительный иск.

Приходится смотреть, соразмерна ли тема риску, — не для самого журналиста, а для газеты. Если бы мы были газетой «Известия», то могли бы напечатать все, что угодно.

Огромное количество маленьких глазок сидят по углам и ждут, когда мы поскользнемся на банановой кожуре.
Очень бы не хотелось этого допустить, поэтому некоторые вещи мы придерживаем, пока у нас не появится мощного фактурного материала. Какие-то просто лежат в загашнике, потому что потому.

Ищем не-оборотней
Вопрос из зала:

— В свое время было явление «оборотней в погонах». Существует ли оно сейчас? Вы сказали, что представители правоохранительных органов нередко используют свои полномочия для зарабатывания денег. Хотелось бы узнать, каково состояние правоохранительных органов в России сейчас, и что собой представляет честный российский полицейский, и следователь, в частности.

Сергей Соколов:


— Если раньше, в конце 90-х и начале 2000-х мы искали «оборотней в погонах», то теперь мы ищем в погонах не-оборотней. Это правда.

Когда говорят: «ФСБ», я перестаю понимать, что это такое. Формально, де-юре такая структура есть, но в реальности ее не существует. Существует огромное количество управлений, служб, главков, отделов, каждый из которых занимается своим бизнесом, и в рамках одного ФСБ они грызут и едят друг друга поедом.

Та же ситуация существует в МВД, где свои кланы, свои точно такие же враждующие между собой управления и главки. Они враждуют между собой, с ФСБ, с прокуратурой, со Следственным комитетом. Тоже самое творится в прокуратуре и Следственном комитете. И это постоянная и бесконечная война. Они постоянно пытаются отнять друг у друга какой-то кусок, который кто-то где-то приглядел.

Одно время была гигантская война. Было принято правильное решение о том, что, если налоговые органы не имеют претензий к какой-то бизнес-структуре, то и никакого уголовного дела возбуждать не надо. А ведь это был один из основных источников дохода полиции, когда полиция лучше, чем налоговики, знала, что кто-то не заплатил налоги. Даже если вы переплатили, придет полиция, сделает свою бухгалтерскую экспертизу и скажет: «Нет, не заплатили», как это было в деле Магнитского.

Потом эту лавочку прикрыли, но тут появился господин Бастрыкин, продавил, и теперь опять Следственный комитет открыл себе синекуру.

Они зарабатывают деньги, возбуждая уголовные дела против предпринимателей, которые якобы не заплатили налоги. И каждый пытается что-то себе урвать.
Была гигантская война за новые назначения в ФСБ, когда многих известных деятелей подвинули — я имею в виду Воронина в Управлении «К» и других. Была гигантская война, кто сядет на какое место. Частью этой войны было дело Сугробова и других генералов МВД.

Это кавардак и каша. В этом кавардаке и каше очень мало людей, которые действительно что-то делают. Они есть, но их, увы, немного. Собственно, поэтому квалификации следователей отвратительна.

Комичный случай был связан с делом Политковской. Как устроена работа? Есть генерал, под которого создается следственная группа. Группа приезжает изо всех регионов России. В деле Политковской один следователь был из Москвы, другой из Ярославля, третий из Сочи, еще один из Иркутска. И все эти сотрудники были прикомандированы к следователю.

Следователь — небожитель. Он мелочью не занимается. Он разрабатывает стратегию. В итоге, чем все закончилось? Государственное обвинение, выступая в суде присяжных, пересказывает фабулу уголовного дела. Описывает видеодоказательства, данные камер наружного наблюдения, и вдруг прокурор краснеет, бледнеет, зеленеет и просит перерыв.


Выяснилось, что, оказывается, эти прикомандированные следователи посчитали, что в минуте 100 секунд и, исходя из этого, выстроили всю фабулу обвинения!
Хотя доказательства были железные. И вот из-за этой мелочи….

Слава богу, что успели поправиться. И адвокаты до этого не дошли, просто не догадались — им в голову не могло прийти, что такая глупость может быть совершена. И вот таких ляпов постоянно полно.

Соответственно, уровень доказательной базы ужасен. Отсюда и суды так себя ведут, потому что они знают, что следствие отвратительно.

Как они оценивают уголовное дело? «Мне понятно, — думает судья, — что это преступник. Но следствие так накосорезило, что мне нужно нивелировать работу адвокатов и все же как-то его посадить». Отсюда и идет вал этих неправосудных решений и приговоров. Работать некому.

Максим Дбар:

— Может быть, у этой системы есть какие-то внутренние резервы? Представим себе на секунду, что нет политического давления, нет заказных дел. У этой правоохранительной системы есть какие-то ресурсы к обновлению?

Сергей Соколов:

— Честно говоря, не вижу. Даже если не будет давления, политических ограничений, большая часть этих людей нацелена на зарабатывание денег. Какие-то люди будут действительно работать, делать что-то хорошо и качественно, но их будет меньшинство.

Я знаю достаточно большое количество приличных следователей, которые очень быстро уходили из системы, — как правило, в адвокатуру. Я знаю тех, кто сейчас работает в системе и которые приняли правила игры. «Здесь — можно, здесь — нельзя», — они прекрасно это знают. Но когда ты постоянно оглядываешься, где можно, а где нельзя, то теряется квалификация, потому что ты прежде всего думаешь о безопасности собственной карьеры, нежели о деле. Поэтому я не вижу, какие могут быть в сложившейся ситуации способы самореанимации этой системы.

Максим Дбар:


— А вот, кстати, вопрос. Раньше бытовало такое мнение, что милиционеры берут взятки, следователи берут взятки и плохо работают, потому что им мало платят. А вот сколько им сейчас платят? Не в абсолютных цифрах, а в сравнении с другими бюджетниками, с коммерческим сектором.

Сергей Соколов:

— Ну, абсолютные цифры не назову. Я могу сказать, что судья получает очень много. Сколько — сейчас не помню. Значит, после реформы полиции полковник МВД, майор МВД стал где-то получать в районе 80 000 рублей.

Максим Дбар:


— Это без надбавок или это на руки?

Сергей Соколов:


— Это чистыми. И, помню, тогда был дикий скандал, потому что сотрудникам ФСБ не подняли зарплату, а сотрудникам полиции подняли зарплату. А это как раз были выборы в Думу, и сотрудники ФСБ по Москве и Московской области в знак протеста почти все проголосовали за коммунистов. Потом зарплату подняли.
«Сколько там было крови...»
Вопрос из зала:

— За всю вашу карьеру с расследованиями, результаты какого расследования вас шокировали, потрясли больше всего?



Сергей Соколов:

— Наверное, это все-таки дело Борна. Потому что, когда я начинал расследовать как журналист убийство Бабуровой и Маркелова, я не мог подумать, насколько разветвленная и мощная система националистического подполья была создана в России, насколько эта система подполья была создана искусственно.

То есть власть специально создавала эти структуры в рамках какого-то националистического проекта, считая, что сможет контролировать этих людей. А выяснилось, что уже не собака хвостом виляет, а наоборот…


И то, сколько там было крови и насколько люди остаются фанатиками своих националистических убеждений — это для меня было шоком
Потому что всегда было ощущение, что все-таки прививку от фашизма мы получили. Выяснилось, что не получили.

А еще одно дело — очень старое дело, девяностых годов, когда мне удалось вместе с моими коллегами и с некоторыми честными следователями накрыть гигантскую сеть педофилов, которые продавали детскую порнографию. И когда я понял, что бессилен и не могу их посадить. Потому что тогда был так называемый возраст согласия — 14 лет. И вот, пока Дума в течении трех лет принимала закон, подняв его до 16, все эти педофилы радостно показывали мне язык. Доходило до того, что даже они ходили печатать свои мерзкие фотографии в «Кодак», проявляли. Причем это и регионы были, и Москва, и все что угодно. Потом, слава Богу, все сели, но вот три года было ощущение полного бессилия.

Максим Дбар:

— Сергей, скажите, вы верите, что настанет тот день, когда все те ваши расследования, которые вы ведете, все те расследования, которые у вас там где-то лежат журналах расследования и файлах, будут доведены до конца и доведены до суда.

Сергей Соколов:


— Нет, не верю. Я осторожный оптимист — не верю.


Made on
Tilda