история

Создатели паблика
«Она развалилась»:
«Наша книга — это попытка деидеологизировать историю
90-х»

«Альтернативного будущего нет, все ищут его в прошлом»


Михаил Шубин, 2 апреля 2017 года
Августовский путч, 1991 год.
Фото: Валерий Христофоров / Фотохроника ТАСС
В июне 2014 года во «ВКонтакте» появился исторический паблик «Она развалилась». Он рассказывал об истории позднего СССР и первом десятилетии постсоветской России. Культовые песни тех лет соседствовали там с фотографиями первой чеченской и бастующих шахтеров на Горбатом мосту, забытые перестроечные фильмы мешались с первыми постсоветскими рекламными роликами.

В сентябре 2015 года создатели паблика объявили о сборе средств на одноименную книгу и без труда набрали необходимую сумму. Издание увидит свет менее, чем через месяц. Корреспондент Открытой России Михаил Шубин поговорил с авторами книги — Евгением Бузевым, Дмитрием Окрестом и Станиславом Кувалдиным о том, для чего нужно писать о распаде СССР, почему эпоха девяностых сейчас окутана романтическим флером и чем отличаются люди, пережившие развал Советского Союза, от тех, кто его не застал.
Обложка паблика Вконтакте «Она развалилась»
— Почему на обложке разрушенная голова памятника Ленину?

Евгений Бузев: Эта история начинается с паблика и это не просто голова Ленина. Я сам из Магадана, там есть поселок Кадыкчан Магаданской области, заброшенный в девяностые годы после аварии на шахте. Один из самых известных городов-призраков не только в России, но и в мире: он входил в топ—10 по какой-то версии. Сейчас он стоит в первозданном виде, с пустыми глазницами окон. Этот памятник Ленину из Кадыкчана. Он очень символично выглядит: разрушенный памятник в заброшенном поселке области, создававшейся в советские годы, которая стала никому не нужна.


— Зачем вы рассказываете о распаде СССР и истории 90-х? Чем ваша книга отличается от многих уже написанных книг об этом периоде?


Евгений Бузев: Давай начнем с того, что «многих написанных книг» — это каких? Да нет этих «многих написанных книг». Эта тема очень слабо освещена в современной историографии. Затрагиваются определенные какие-то ее моменты, но большая часть того, о чем мы написали, не освещалась в публицистике и научно-популярной публицистике. Безусловно, есть узкоспециализированные издания, монографии по этим темам, но если говорить об ассортименте обычного книжного магазина, то на этом фоне «Она развалилась» будет заметно выделяться. В какой-то степени наша книга —первая или одна из первых попыток непредвзятого взгляда на период 1985—1999 годов.

Дмитрий Окрест: Даже научные книги по этой теме сильно идеологизированы. Недавно читал две работы по этой теме, авторы обоих — кандидаты наук. Один из них пишет, что в лихие девяностые все было плохо, а сейчас при Путине стало хорошо. Другой кандидат наук, наоборот, рассказывает, что в девяностых была свобода и демократия, а все остальное — временные трудности, а про действительно существовавшие проблемы они никак не говорят.

Мы старались уйти от идеологических клише. С одной стороны, мы дали высказаться людям – участникам знаковых событий девяностых. С другой стороны, Стас делал исторические выкладки, не привязанные к каким-то идеализированным конструктам: что было плохого и хорошего. Потому что, мне кажется, с исторической точки зрения нельзя делить события на плохие или хорошие.

Станислав Кувалдин: Я показывал события так, как тогда их подавали в газетах, как они выглядели в логике того времени. Если посмотреть на то, как мы сейчас оцениваем события того же 91 года сейчас, и как их оценивали тогда, чего от них ожидали и о чем писали люди разных взглядов, то заметна существенная разница, и это интересно. Особенно в 2017 году.
Демонтаж вывески «Президиум Верховного Совета СССР»после последнего заседания Совета Республик Верховного Совета СССР, на котором была принята декларация о прекращении существования CCCР, 1991 год.
Фото: Кузьмин Валентин / Фотохроника ТАСС
— А почему вы уверены, что вам удалось остаться непредвзятыми?
Дмитрий Окрест: Я, конечно, не уверен, что достигнут плюрализм мнений, но могу рассказать про монологи. Вот 1993 год, по которому есть две более-менее устоявшихся точки зрения. Это был либо конституционный переворот, либо победа сил добра над силами зла. Я пытался найти человека, который считал, что это была победа зла над злом: конституционный переворот с целью не допустить красно-коричневых.

Я записывал монологи людей, которые рефлексировали о событиях многолетней давности. Например, нацбола, который пытался сделать всю масс-медиа НБП, а сейчас относится к этому со скепсисом. Или, как я говорил, защитника Белого дома. За счет таких героев и большого количества мнений выстраивается повествование. Я задавал им вопросы, не пытаясь исходить из того, было ли это правильно, а просто пытался передать их слова о повседневной жизни того времени. Тем самым, многие детали, которые сейчас уже забываются, выходят на поверхность.

Станислав Кувалдин: Так же и с газетами. Их авторы в то время представляли определенную палитру мнений, все были разных убеждений. При этом некоторые из носителей этих мнений до сих пор так или иначе активно функционируют. Поэтому посмотреть, что писал по поводу событий начала 90—х годов Александр Проханов, а что Глеб Павловский, или как на это смотрела Евгения Альбац — тоже достаточно интересно.
— Как вы думаете, будут ли претензии к качеству книги с точки зрения истории? Ведь ее писали не профессиональные историки, а журналисты, хотя я знаю, что у Станислава историческое образование, но все же.
Евгений Бузев: Мы не ставили себе задачу написать полноценную научную монографию. «Она развалилась» — это научно-популярная публицистика.

Дмитрий Окрест:
Ну тут тоже издательство «Дмитрия Пожарского» играет свою роль. У них, с одной стороны, выходят исторические книги про гражданскую войну в России, про Латинскую Америку, про Восточный блок, Средневековье и так далее. И это вполне научные книги, которые они пытаются писать научно-популярным языком, чтобы это было интересно читателю и при этом содержался справочный материал.

Само издательство нам не позволило бы делать антиисторические материалы, основанные на словах какого-то фрика. Мы проходили «фейс-контроль» ученого совета, который разбирал нашу заявку.

У меня есть монолог грузинского премьер-министра времен гражданской войны — представители издательства ездили в Грузию, искали архивные фотоснимки и опрашивали людей, чтобы убедиться, что его слова соответствуют действительности. В плане исторической точности материалы перепроверялись несколько раз. С другой стороны, мнения людей, у которых я брал интервью, конечно же субъективны. То, что происходило тогда, каждый помнит по-своему.

Евгений Бузев:
Я выступал в роли продюсера: подбирая авторов, я сознательно искал журналистов. Я знаю Стаса и Диму, их публицистические и журналистские способности. Ведь ни у кого не возникает вопросов, если журналист напишет качественную статью по каким-то событиям современности, если он сделает это грамотно, с фактчекингом. Никто ему не скажет, что он не политик, и не экономист, чтобы писать на эти темы. Когда я решил, что книгу должны писать журналисты, я исходил из этого.

Научпоп, как мне кажется, — это то, что должны делать журналисты, а не профессиональные историки. Качественная журналистика, подразумевает определенные методики при подготовке материала, вполне применимые и к историческим публикациям. Проверка фактов, изучение разных мнений и прочее.

Я работал в книгоиздании и знаю, что можно на гораздо меньший гонорар найти профессионального публициста, который набьет эту книгу за месяц. Я знаю таких людей, они написали за свою жизнь по сорок книг, но делают это как многостаночники.

Станислав Кувалдин:
Отвечая на твой вопрос, я не могу согласиться с его формулировкой. Потому что здесь я выступаю все-таки в двух лицах: как историк и журналист. Несмотря на то, что я профессионально не изучал тему новейшей отечественной истории, я понимаю, какие свидетельства, в том числе, из газет могут представлять ценность, насколько описанное так или иначе можно считать объективной истиной, где имеются противоречия и так далее.

Наши мнения совпадают не во всем и не полностью, но, мне кажется, это, в том числе, и делает достигнутый результат интересным.
— Если эта книга о распаде Советского союза, насколько я понимаю, то почему бы не затронуть и первые десять лет путинского периода? Есть ведь, например, мнение, что вторая чеченская кампания — продолжение распада СССР.
Дмитрий Окрест: Мне кажется, это уже другая эпоха, потому что даже первая и вторая чеченские войны отличаются друг от друга. Хотя вторая чеченская началась в 1999 году, видно, что это было уже не межэтническое противостояние между русскими и чеченцами. Путин благодаря своему чутью сделал так, что воевать стали чеченцы против чеченцев. И тут можно много таких параллелей провести: события девяностых и нулевых отчасти схожи, но, как правило, имеют ключевые различия. Это действительно другая эпоха и про Путина явно нужно делать другую книгу. И еще непонятно, когда эта эпоха закончится.
— Но описываемый вами период ведь не завершился мгновенно с приходом Путина.
Евгений Бузев: Естественно, эпоха закончилась не резко, но должна быть какая-то периодизация. Это вообще популярная тема в исторической науке — проводить периодизацию. Мы решили ограничиться двумя самыми яркими точками: началом перестройки, 1985 год, и конец ельцинской эпохи, 1999 год.

Станислав Кувалдин: Даже если судить по газетным статьям, то, как события этого периода описывались в СМИ и осознавались наблюдателями, отличается от той повестки, от того взгляда, который у нас начал формироваться вместе с новой путинской эпохой укрепления государственности.
Российский солдат в Грозном. Чечня, 1995 год.
Фото: Александр Земляниченко / AP / East news
— Но как можно писать книгу о распаде СССР и не упомянуть об одних из самых крупных и кровавых конфликтов 90-х – двух чеченских войнах?
Евгений Бузев: Чечня вообще осталась за кадром, потому что невозможно объять необъятное. Распределяя темы мы, обнаружили, что их так много, что все просто не втиснуть. Казалось бы, такое грандиозное событие, такая драма. При этом по Чечне до сих пор выходили только мемуары и свидетельства, а каких-то обобщающих и научно-популярных книг практически и не было. Я интересовался этим вопросом специально и нашел всего одну книгу, но она оказалась очень низкого качества и была сильно идеологизирована. Я думаю это связано не только с опасениями, что Кадыров придет. Просто никто еще не решился взяться за эту тему, ее очень тяжело поднять.

Но сейчас мы уже задумываемся об этом: если «Она развалилась» будет иметь определенный успех, то мы пойдем дальше — возможно, сделаем книгу о Чечне.

Дмитрий Окрест: Изначально «Она развалилась» задумывалась как книга о локальных региональных конфликтах. Карабах, Грузия, Чечня...

Евгений Бузев: ...затем эта идея трансформировалась в концепцию, что эта книга – некая мозаика, из которой складывается цельная картина.

Станислав Кувалдин:
Это свидетельства распада, важных исторических «разломов».

Евгений Бузев: У нас собрано много событий, про которые вообще практически нигде и никогда не писалось. Та же война в Таджикистане очень слабо освещалась. Хотя это грандиозный конфликт, постсоветская Руанда практически, о которой мало кто знает.

Станислав Кувалдин:
Если говорить о войне в Таджикистане, то сейчас там транслируется мнение победившей стороны, а проигравшие называются моджахедами, исламистами и националистами. Но, конечно же, все было гораздо сложнее. Само это приживление темы политического ислама в постсоветсткой стране интересно. Потому что в тех странах во время СССР были привиты некоторые светские ценности. В Чечне, например, жесткий политический радикальный ислам соответствующий канонам, стал появляться уже после окончания первой войны.

Дмитрий Окрест: Опять же глава про Таджикистан дает понимание миграционной политики Средней Азии и России. Почему у нас так много таджиков? Социологи ведь не объясняют мотивы, толкнувшие жителей Таджикистана уезжать в Россию.
— Как построена книга? Вы говорите, что это разрозненные факты, мозаика. Но книгу в любом случае было нужно как-то структурировать.
Евгений Бузев: Книга родилась из паблика «ВКонтакте» и отчасти структурой передает несколько хаотичную картину сообществ «ВКонтакте». В конце концов, у нас, думаю, основными покупателями будут те, кто нас читает, те, кто знает этот бренд. Когда появилось понимание, как книга будет выглядеть на выходе, я разделил ее части так, как в паблике — по хэштегам.

Читатели нам прислали несколько десятков фотографий, как иллюстративный материал. Они активно использовались при подготовке книги. В части иллюстративного материала она получилась действительно народной. И это опять же перекликается с концепцией паблика, который во многом строится на предложенных новостях, которые присылают сами пользователи.
— Как поступали со сложными вопросами? Евгений в ролике, посвященном сбору средств на книгу говорил, что вы дадите ответ на вопрос «кто был прав в 1993 году?» Вы действительно готовы на него ответить?
Евгений Бузев: Это был чисто рекламный ролик, снятый задолго до того, как возникло понимание, что это будет за книга. Никакой целевой установки на описание каких-то событий не просто не было, а она даже и в голову не приходила при обсуждении. Само собой, подразумевалось, что должна быть максимальная степень объективности со стороны автора.

Дмитрий Окрест: Мне кажется, автор должен быть зеркалом, особенно по такому вопросу, где нет общественного консенсуса. А уже по прочтению человек сам сделает какие-то выводы и сможет обратиться к какой-то более научной литературе, или позвонить своей бабушке и спросить: «А что ты тогда делала»?

Для меня было интересно, для понимания книги спросить, чем бабушка с дедушкой занимались в те годы, чем родители, чем дядя, чтобы понять такие повседневные истории. Потому что зачастую повседневная история семьи она тоже никому особо не интересна. Кто-то что-то все время пытался купить-продать, куда-то устроиться – славировать.

Сейчас это время стараются не очень трогать, потому что есть устойчивый штамп «лихие девяностые». С другой стороны, не надо забывать кто передал власть Владимиру Путину. Важно вспоминать, как это происходило.

Евгений Бузев: Когда шла работа над книгой, повседневная история семьи стала для меня открытием. Никто ее никогда от меня не скрывал, просто мне было это неинтересно. У меня отец военный, я знал, что он воевал в Афганистане, но я не знал, что он участвовал в событиях в Вильнюсе в 1991 году. Он там, правда, оказался случайно, не штурмовал ничего, но был в Вильнюсе в военной форме.
— Книга, все-таки, о распаде Советского Союза, или об эпохе, в которой люди жили и варились?
Евгений Бузев: Книга об эпохе, конечно. Но с названием у всех постоянно возникают вопросы. Мне десятки, если уже не сотни людей писали: «Почему "Она развалилась", ее же развалили. Надо говорить "Ее развалили"». То есть вообще, говорить развал или распад Советского Союза — это практически то же самое «в» или «на» Украине, это маркер политической позиции.
Белый дом во время штурма, 1993.
Фото: Игорь Зотин / ИТАР-ТАСС
— Это попытка разобраться в том, что произошло с нами со всеми и со страной, или же это просто такая вот рефлексия?
Дмитрий Окрест: Это рефлексия, мне кажется. Мне было для самого себя интересно поговорить и изучить, как свое собственное детство. Я отчетливо помню картинку по телевизору из 1993 года, когда подъезжали танки. Но для меня это, в первую очередь, была просто картинка из телевизора. Было интересно понять, как люди, которые старше и сознательней, тогда воспринимали происходившее, как они это вспоминают сейчас.

В то же время была такая передача «До 16 и старше». Я думаю она мне здорово проехалась по мозгам. Там показывали каких-то панков, пришедших на концерт The Exploited, потом показывали, как какие-то люди приковываются к Госдуме. В общем, это не было похоже на обычное телевидение, которое было тогда или которое есть сейчас.

Евгений Бузев: Если начать умничать, то получится вот что. Во Франции до сих пор существует одна из крупнейших исторических школ 20 века — это школа «Анналов». Поздний французский анналист – Пьер Нора сформулировал концепцию «места памяти». Место памяти – это не обязательно место в географическом смысле слова. Местом памяти может быть визуальный образ, идея и так далее. Нора и ряд французских историков реализовали грандиозный проект, который так и назывался «Места памяти». Семь книг, в которых каждая глава посвящена одной яркой исторической точке, вызывающей эмоциональную реакцию. Флаг Франции, Жанна Д Арк, памятник какой-то и тому подобное.

Не буду говорить, что мы из этого исходили, потому что о концепции Нора я узнал, когда работа над книгой уже шла. Но мне кажется, мы во многом с идеей этой концепции перекликаемся. То, до чего дошел Нора, до чего дошла французская историческая наука — это был конец 80-х, — до фиксирования мест памяти и их описания. К этому сейчас подходит и Россия, может быть, мы в какой-то степени станем первой ласточкой.
— Чем человек, переживший распад или развал СССР, тут уж кому как угодно, отличается от человека, который его не застал?
Дмитрий Окрест: Мне кажется, просмотром советских мультиков. Поколение, которое застало девяностые в качестве своего детства, они еще их смотрели. Советские мультики передают, определенный ценностный базис советского человек. Люди, вырастая, все-таки, руководствовались этим. Тот же мультфильм про Простоквашино, где мальчик устраивает коммуну животных. С приходом покемонов и других «интервентов» западной мультипликации, советские ценности уходят на задний план. Про интервентов – шутка, конечно.

Станислав Кувалдин: Мультфильм про Простоквашино, он-то как раз готовил к переходу к постсоветскому времени. Это ты в нем видишь коммуну, а в нем, на самом деле, важна линия кота, который чистый индивидуалист. Это вымышленный герой, которому разрешается транслировать ценность индивидуального хозяйства и экономии. Он там как раз такой «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд.

Но если серьезно говорить, то мне кажется, что люди, которые пережили девяностые, у них есть опыт резкой смены эпохи. Факт осознания и памяти, что какая-то эпоха может закончиться, что то, что казалось вечным — не навсегда. Еще более важно то, что девяностые — это время, когда людей на какое-то время оставили без идеологической накачки, потому что серьезные пацаны решали свои серьезные вопросы. Можно было жить неустроенно, физически плохо, но никто тебе не капал на мозги по какой-то теме. Ты мог читать, смотреть и употреблять что хочешь в любых пространствах. Это важный опыт с точки зрения местоощущения человека, места человека по отношению к государству, к авторитету и так далее.

В конце девяностых я учился на историческом факультете МГУ. И помню манеру разговоров на политическую тематику, которые тогда так или иначе вели студенты. У каждого, конечно, были свои взгляды, происходил какой-то обмен ими. Общей темой этих разговоров было, что именно мы будем делать, когда придем к власти. Представить себя властью, причем реализующей какую-то радикальную программу, не казалось нам совсем несбыточным. Не то, чтобы все были идиотами и думали, что станут президентами, но, тем не менее, казалось возможным, что мы действительно сможем как-то влиять на политику, на ценности и так далее. Сейчас же все исходят из того, что решаем не мы, а установленное начальство, которое имманентно.

Евгений Бузев: У меня тоже есть пара замечаний. Девяностые – это период моего взросления, идеально с ними совпавший. Мне кажется, что большее влияние оказали не советские мультики, а появившийся в девяностом году «Дисней-клуб», который показывали по советскому еще телевидению. Дворы вымирали, все бежали его смотреть, хотя над страной тогда еще реял красный флаг. А в тех же «Утиных историях» был очень яркий посыл. Большая часть сюжетов построена на погоне за очередным сокровищем. Вместо того, чтобы организовывать коммуну, герои мультфильма буквально купались в золоте.

Касаемо того, чем отличается человек переживший 90-е от современного, у меня есть определенный ответ. Сам паблик появился 1 июня 2014 года, в результате того, что я, как и многие, следил за событиями в Киеве, на Донбассе, и мне это очень сильно напоминало новости из моего детства, которые я постоянно смотрел по телевизору. Мне кажется человек, который хотя бы новости смотрел в 90-е годы, он без удивления воспринимает какие-то повороты реальности или с меньшим удивлением чем тот, кто все это не пережил.

Я помню свое удивление, когда в 92 году мне было 10 лет и я смотрел новости, репортаж из бывшей Югославии. Журналист между делом обмолвился о каких-то концентрационных лагерях, я уже не помню, чьих. И тогда это меня очень удивило. Потому что концлагеря это было что-то из учебника истории о нацистской Германии. А тут ни фига себе! Постепенно я свыкся с мыслью, что да, мы живем в мире где есть концлагеря. Где есть насилие и убийства. И когда все это вновь появилось в 2014 году, локальная война, противостояние демонстрантов и полиции, залпы градов и так далее, у меня не возникло такого потрясения, как у человека, который меня на 10—12 лет младше.

Дмитрий Окрест: Просто в комментарии паблика иногда приходят люди, которые не понимают, откуда взялись некоторые тренды, рожденные еще НБП. Когда нацболы вывешивали флаг России в Крыму. Того же Невзорова они в лучшем случае помнят, как любителя коней. Они вообще ничего не помнят кроме Путина. Потому что их зачали в сентябре 1999—го, и они родились при Путине и скоро женятся и выйдут замуж.

Евгений Бузев: Время было сложнее. По современной молодежи я вижу, что они часто в плену идеологических схем. Причем не обязательно провластных, бывает и наоборот. Приходит человек с искренним убеждением, что ему все врут, а при Ельцине везде стояли фонтаны с деньгами и была абсолютная свобода. Это было не так: не было ни фонтанов с кровью, ни фонтанов с деньгами. Наша книга — это попытка деилогизировать историю 90-х.
— Откуда вообще взялась мода на историю девяностых?
Евгений Бузев: Это связано с тем, что молодежь, анализируя современную политическую ситуацию, пытается найти для себя какие-то ответы, которые не дают им в школе. Редактор издательства, в котором мы выпускаемся, Роман Порошин, работал какое-то время учителем. Он нам рассказал, что в школьных учебниках войне в Чечне посвящен один абзац буквально. И когда нынешний 20-летний человек заходит и читает новости о том, что опять Кадыров что-то в Чечне учудил, он пытается понять, откуда это все взялось, а у него ответов никаких нет. Потому что в школе ему сказали, что в Чеченской республике был политический кризис с 94 по 99 годы.
Лидер «Другой России» Эдуард Лимонов по время протестного марша в центре Москвы, 1998 год. Фото: Reuters
— Я, скорее, о том, что очень многие романтизируют те годы, несмотря на то что они тогда были детьми или вообще это время не застали. У них деформированное представление об этом периоде, и тренд формируется не на историю девяностых, а на это искаженное представление об истории 90-х.
Евгений Бузев: Девяностые в голове у тех, кто тогда не жил совсем — это, мне кажется, возвращаясь к Лимонову, образ «Другой России» (описанной Эдуардом Лимоновым в одноименной книге, в 2003 году. — Открытая Россия), или «Альтернативной России». Люди 17 лет живут при Путине, и у них единственная альтернатива того, как могла бы выглядеть Россия без Путина — это ближайшее прошлое. Они смотрят на него, и отчасти им хочется его идеализировать.

Дмитрий Окрест: Кому охота вспоминать очереди в магазины и стремные какие-то вещи, когда можно вспомнить хиты детства и угореть. А вообще, мне кажется, люди хотят идеализировать прошлое просто потому, что это было в прошлом, потому что они склонны его идеализировать, будь то Советский Союз или Российская империя. Уже никого не осталось, кто жил при царе, но многие любят преподносить монархию как золотую эпоху.

Евгений Бузев: Альтернативного будущего нет, все ищут его в прошлом. Даже если мы возьмем не трендовые идеологии, а пресловутый анархизм. В свое время российский анархизм создавался историками и для российских анархистов очень важно было обращение к опыту 20 века. К махновщине, гражданской войне в Испании и прочему. Сейчас все это отошло, но даже такие маргинально-альтернативные идеологии они все равно искали в России идеал прошлого.
— Зачем вы в своем паблике выпячиваете всю мрачную действительность девяностых?
Евгений Бузев: А у кого-то ощущение что мы выпячиваем Ельцина. Мне кажется каждый видит то, что он хочет увидеть. Обвинений в рекламировании 90-х и Ельцина я получаю по три — пять штук в день.
— И все же, в книге вы как—то пытаетесь развеять эту мрачную романтику?
Евгений Бузев: Слушай, ты все время предлагаешь нам какие-то идеологические задачи. У нас повествование, в паблике тематические дни по абсолютно разным темам — были про наркоманов, но есть и про секс. Был день автомобилей, день детства и так далее.

Дмитрий Окрест: Если говорить о наркотиках, то про эту тему интересно говорить, потому что действительно наркотические средства были более доступны, опять же склады советской армии разграбили. С другой стороны, в книге есть глава, где врач мне рассказывает как они поймали коммуну детдомовских детей, которые любили нюхать «Клей момент», а потом к ним приходил Винни-пух и убаюкивал их. Это с одной стороны мрачняк, с другой стороны это действительно интересно, что самым добрым для детдомовских детей, кто мог бы к ним прийти, это Винни-Пух и другие герои из мультиков. Можно ли считать что это мрак? Да нет, это скорее повествование, перечисление некоторых фактов, а не вот, смотрите, как это было плохо.
— На видео к краудфандиговой компании, Евгений говорил: «Если завтра на улицах наших городов снова появятся баррикады, на стадионах – расстрельные команды, то вы будете готовы, прочитав нашу книгу». Готовы к чему?
Евгений Бузев: Вы будете иметь представление о том, как это выглядит. Будете заранее знать, куда бежать.

Когда начался весь этот хаос с санкциями, я как-то угорел и пошел искать бомбоубежище у себя в районе. Самое интересное, что я его нашел, и я теперь знаю, где оно, и что это такое. А потом мы ехали с женой на такси, и я ей говорю: «Вот здесь у нас бомбоубежище». Тут вклинивается таксист с фразой: «Да не бойтесь! Сюда они не дойдут!». Оказалось, что таксист из Луганска.
Выступление президента России Бориса Ельцина по телевидению, 1993 год. Фото: Борис Кавашкин / ИТАР-ТАСС
Made on
Tilda