ОТКРЫТАЯ РОССИЯ
Кирилл Рогов:
«Демократия — это вообще очень плохое слово»


Лекция Кирилла Рогова в клубе «Открытая Россия»
Политолог Кирилл Рогов рассказал в клубе «Открытая Россия» о разных подходах к интерпретации социологических исследований, о войне повесток и изменениях результата в зависимости от формулировок вопросов. Основываясь на многолетней серии социологических опросов «Левады» политолог делает вывод о фактическом представительстве в российском обществе сторонников западной демократической модели.
«Данным доверять не можем, но должны!»
В России есть такое занятие, когда собираются люди либеральных взглядов и начинают грустно обсуждать: «Вообще, сколько нас — тех, кто думает, как мы? Наверное, пять процентов». «Нет, — говорит другой, — процентов десять». А третий, оптимист, говорит: «Ну может, пятнадцать, но никак не больше». И они грустно продолжают этот печальный разговор.

Одна из моих сегодняшних задач, в некотором смысле, техническая, состоит в том, чтобы попробовать ответить на вопрос: сколько же их, так грустно разговаривающих. Это непростой вопрос, и у него есть много подводных камней. И я бы даже сказал, что в ответе на него присутствует некоторый интеллектуальный саспенс.

Вообще, понятно, что в таком авторитарном обществе, где политическая коммуникация очень искажена, где практически нет политической электоральной конкуренции, установить, сколько их, довольно сложно.

Трудно установить партийные предпочтения, потому что нету структур, через которые эти партийные предпочтения могли бы выражаться, нет доступных языков, на которых они могли бы быть сформулированы.
И вообще есть очень высокое недоверие к партийности как таковой в посткоммунистическом обществе. Партии среди всяких общественных государственных институтов, доверие к которым меряет, скажем, «Левада-центр», всегда находятся на самой низкой ступени. Им доверяют в полтора раза меньше, чем в среднем всем институтам. У «Левада-центра» есть примерно 16 институтов, по отношению к которым измеряется уровень доверия. Если посмотреть среднее, то от этого среднего в полтора раза меньше — это будут партии, они всегда последние.

Все, что я буду говорить, кроме моих спекуляций, построено на данных «Левада-центра». Это социологические данные. Можем ли мы этим данным доверять — это тоже очень широко дебатируемый сегодня вопрос. Мы этим данным доверять не можем, но должны, — отвечу я.

Кто поддерживает Путина
Есть целый ряд механизмов, через которые авторитарный режим влияет на то, что мы считаем общественным мнением, на то, что мы получаем в вопросах. Это и неправильная представленность элитного дискурса — то, что мы обычно называем контролируемыми СМИ и цензурой. Это и так называемый «эффект сверхбольшинства», когда люди находятся под большим давлением своего знания о том, как думают другие.
Когда сегодня в России спрашивают человека, одобряет ли он Путина, он отвечает совсем на другой вопрос. Он отвечает на вопрос: вы одобряете, как почти все нормальные в нашей стране, Владимира Путина, или вы принадлежите к этим фрикам, которым что-то надо?
И, как писала Элизабет Ноэль-Нойман, один из социальных инстинктов человека — это стремление не оказаться в изоляции, и наше социальное поведение в значительной степени подчинено этому принципу — не оказаться в изоляции. Оказываясь в незнакомом помещении с незнакомыми людьми, мы оглядываемся с первой мыслью, что надо поймать какие-то флюиды, чтобы установить контакт и не оказаться в изоляции.

Если у человека есть очень сильные мотивы не любить Путина, он ответит, что не поддерживает Путина. У него должен быть более высокий порог этого неодобрения. Он не отвечает на обыкновенный вопрос, одобряете или не одобряете. Этот вопрос для него звучит принципиально иначе. Это эффект сверхбольшинства, которое искажает наши представления.

Есть еще целый ряд механизмов. В России очень низкий response rate — процент ответивших. Когда мы получаем данные социологов, мы обычно не учитываем, что, например, в России сегодня нормальный response rate — это 30-35%. Так говорят социологические компании, а я думаю, что он завышенный.

Что это значит? Это значит, что из 100 человек, к которым обратились социологи, только 30 согласились с ними говорить. Из десяти поговорить соглашаются трое.

Постановка вопроса
В то же время мы не можем сказать, что социология — это ерунда, и не будем на это ориентироваться. Тогда мы просто должны поднимать палец — я думаю так, я думаю так, — и сидеть. «Мне кажется, что таких как мы — 5%». — «А мне кажется — 10%». То есть мы должны критически относиться к опросам, стремиться анализировать те массивы, когда у нас есть достаточное количество вхождений, и мы можем сказать, что вот это не случайный ответ, и мы видим в нем некоторые повторяющиеся закономерности, некоторую логику в динамике, мы видим некоторую динамику и тренды. При этом мы должны понимать, что мы не видим точной картины. Мы видим нечто приблизительное.

У «Левада-центра» есть ряд опросов, в которых людей спрашивают: «Какая политическая система кажется вам лучшей: та, которая была в Советском Союзе, та, которая была во всех западных странах, или та, которая у нас сейчас?» Люди что-то говорят, и их ответы распределяются.
И есть у «Левада-центра» такой вопрос: «Каким путем должна Россия двигаться в будущем: вернуться назад к Советскому Союзу, двигаться по пути всех цивилизованных стран к западной модели или развивать свой особый путь, похожий на то, что у нас сейчас?»

И вот есть примерно пять-шесть вопросов, у которых одинаковое меню ответов, где упомянуты эти три модели. Эти вопросы задавались в течение 2000-х годов.

Я беру эти вопросы, хотя я предполагаю, что там есть некоторые нюансы в том, как сформулированы эти ответы. Но я считаю, что, отвечая, люди понимают, о чем идет речь: советская — один институциональный образец, западная — другой институциональный образец, и нечто промежуточное, наше российское нынешнее — это третий институциональный образец. И вот эти три институциональные образца я беру и дальше складываю вопросы в единую кучу, чтобы посмотреть, что же получается из этого всего.

Хотя эти подсказки-ответы немножко разнятся, я считаю, что главное — эти три институциональных образца — люди все же выхватывают. И у меня получается, что на протяжении 2000-2010 годов имелось примерно 53-54 вхождения. То есть 53 или 54 раза задавались один из пяти вопросов. Каждый задавался примерно 10-12 раз на протяжении 15-17 лет. Я их складываю и стараюсь понять, что же получается в суммированной картине. Эта суммированная картина будет интересна по многим обстоятельствам. И дальше начинается такое приключение: как это интерпретировать?
Демократы и патриоты
Я очень быстро скажу, что это, и мы потом к нему вернемся. Это опрос, который я не включаю в свои группировки. Вопрос выглядит так: «Какой политической партии, политической силе вы симпатизируете?» В этом вопросе есть плохая вещь — это двусмысленность. Непонятно, о чем идет речь: в принципе, о какой-то политической модели, которой вы симпатизируете, или о конкретной партии, которая есть на политическом рынке. Здесь есть некоторое непонимание. И, кроме того, этот вопрос последовательно задавался до 2007 года. Потом одно вхождение 2012 года. Но я покажу вам некоторые вещи, которые будут повторяться у нас.
Синие — это демократы, западные, все хорошее.

Красные — здесь это партия власти, то есть некоторый нынешний режим и коммунисты.

Мы видим, что в самом начале 2000-х годов нынешнему текущему режиму и партии власти очень мало доверяли. Были противостоящие силы — коммунисты и какие-то демократы. Вот у них было такое соотношение. Там, наверху — это патриоты. Это важно.

По многим опросам видно, что патриотизм по сей день не является влиятельной политической силой в российском обществе.
Вот патриотизм, растворенный где-то там, в путинской партии власти, он хорошо работает. А патриотизм, как отдельная политическая сила, маргинален.
Это видно по очень многим опросам. Русская интеллигенция привыкла очень бояться патриотов и очень преувеличивает их политическое влияние. В ее представлении, это какая-то очень большая вещь. Хотя патриотизм как некоторая инъекция очень важен в любом политическом позиционировании, но именно как инъекция, как добавка.

Так вот, мы видим, что влияние партии власти в 2000-е годы растет. Коммунисты сужаются. Немножко демократы есть. И вот, обращаю внимание на 2012 год. Мы очень скептически должны воспринимать это одно вхождение. Но нам важно дальше: там демократы очень выросли.
Интерпретация ответов
Ну вот, первый вопрос, который я уже успел анонсировать. Какая политическая система кажется вам лучше: советская, которая была до 1990-х годов, нынешняя система, демократия по образцу западных стран?

На что здесь надо обратить внимание? Это будет у нас всюду прослеживаться. Демократы сокращаются — на рубеже 1990-2000 года у них больше было, потом они от 30%% сокращаются. Расширяется нынешняя система. В середине 2000-х годов она становится популярной, и ее популярность растет. Потом вот этот кризис 2011-12 годов — он виден всюду. Вдруг съеживается нынешняя система. Вот этот послекризисный период, после 2009 года начинается тренд. Съеживается нынешняя система, вырастают демократы до 28%. Ну и предсказуемо после Крыма сжимаются демократы, возвращает свои позиции нынешняя система. И еще на этом слайде в последнем столбце приведено среднее значение по всему периоду.

На этом слайде что еще характерно: очень больше значение у коммунистов. Они всюду очень большие, в среднем 37%.

Переходим к следующему вопросу.

Иногда они задают этот вопрос так: «По какому политическому историческому пути должна идти Россия?» Но чаще он звучит как «По какому пути должна идти Россия в будущем?» Это важная оговорка. Но вообще, это перспективный вопрос.

Сразу обращаю ваше внимание, здесь исторически тенденция съеживания и расширения групп примерно такие же, как на том слайде. Они будут всюду примерно одинаковые. Здесь путь занимает огромное… Он доминирует. Коммунисты съежились до 20%. Что смешно, демократы остались примерно такими же. Они в хорошие моменты получают 30%, в плохие — 20%. А все остальные стали меняться.
Это очень важное наблюдение, которое показывает нам, что есть более-менее устойчивая группа демократов, а дальше есть большое количество людей, которые, в зависимости от формулировки вопроса, будут переходить в коммунисты или в нынешнюю систему.
Или они будут переходить так в разные времена. Это некоторый медианный избиратель, у которого предпочтения не очень ясные, и для него очень важен ракурс вопроса. Мы еще встретимся с ним дальше.

В предыдущем вопросе, по всей видимости, критическим оказывается его оценочный, ценностный, ретроспективный характер –– какая система была лучше?

И вот здесь возникает эта группа людей, которые называют таковой советскую систему. Во второй есть некоторая перспективность и путь — конечно же, у нас должен быть собственный путь. Здесь тот же самый медианный ответчик немножко перетекает в наш особый путь, и это примерно те же самые люди. То есть, если бы был аналитик, менее внимательный, чем мы, он бы сказал, прочитав первый вопрос: «Ну, русские — под очень большим влиянием советского времени, там полно коммунистов». Взяв второй вопрос, аналитик сказал бы: «Для русских самое главное — их особый путь, отличный от Запада, он у них в крови, они на этом стоят, вот посмотрите на эти данные».

Сопоставив две эти штуки, мы видим, что и то, и другое неправильно, а некоторая группа с не очень устойчивыми политическими представлениями болтается между двумя этими выборами.
Плохое слово «демократия»
Идем дальше. Какая демократия нужна России? Ну, «демократия» –– это вообще очень плохое слово. Оно для социологии ужасно, для массовых опросов оно ужасное, с ним невозможно работать, особенно в транзитных странах люди очень странно на это отвечают.

Мы совершенно не можем сказать, что они представляют под демократией. Какая демократия нужна России? А что такое демократия? Образованный, либерально мыслящий человек представляет себе, как демократия работает в Англии, работает в Америке. Человек, с более низким образовательным цензом, с более низкой политической рефлексией, для него демократия –– это то, что было в 90-е годы. Эти два человека отвечают на разные вопросы, они говорят про разное. Вообще, самая большая поддержка демократии в мире в межстрановых исследованиях, она характерна, как для стран с развитой демократией, но еще более высокий уровень поддержки демократии наблюдается в жестких авторитарных странах. Например, в Китае 90%, говорят, что демократия –– это очень хорошо, в России 55%.
В России очень низкий уровень поддержки демократии, если посмотреть по межстрановым исследованиям. Но к этому надо относиться очень осторожно. В этой же группе стран с очень низкой поддержкой демократии находятся такие страны, как Сербия, Южная Африка, Южная Корея.
Это страны с некоторыми встроенными конфликтами, которые проблематизируют их отношение к этому слову и к этому концепту, но это не значит, что это самые недемократические страны, отнюдь.

«Демократия» — не очень уважаемое слово, и здесь мы видим, что все говорят, что совершенно особая нужна демократия –– 45%. Традиционных демократов, которые ориентируются на Запад, –– их опять 20%. Обращаю ваше внимание, что всюду есть этот подъем 2011-2013 года, когда демократы выглядят сильнее. Ну и сжатие послекрымское тоже.
Видение будущего
Четвертый вопрос: «Государством какого типа вы бы хотели видеть Россию в будущем?».

Здесь мы видим, что западная модель имеет довольно прочные и устойчивые [значения]. Здесь вот она имеет 30%, там вот она, если вы заметили, это, в принципе, диапазон западной модели, исключая крымский синдром –– от 20 до 30. И он повторяется у нас из слайда в слайд, здесь он имеет 30%. Вот это слово –– «государство», «тип государства», — здесь тоже есть в будущем.

У нас есть антитеза, которая важна для постановки вопроса: это ретроспективно-оценочный вопрос или перспективный вопрос? Если вопрос перспективный, то коммунисты будут сразу сужаться, в некоторых будет даже сужаться нынешняя система. А если вопрос оценочный, то у нас будет социалистический идеал вылезать –– это очень характерно для России.

Здесь нет такого вопроса, но он мог бы быть задан примерно в такой форме: «Какая экономическая система вам кажется самой лучшей: капиталистическая, которая основана на свободной конкуренции и рынке, или социалистическая, основанная на плановой экономике?».

С начала 2000-х годов все было стабильно: социалистическая система, основанная на плановой экономике –– это больше 50%, рыночную поддерживают примерно 35%. Это совершенно не меняющееся соотношение. При этом, когда у людей спрашивают, нужна ли России рыночная экономика, 66% отвечают, что да, нужна.

Рыночная экономика –– это необходимость, но это не ценность. Когда у людей спрашивают, что они считают хорошим, они скажут, что рынок — это хорошее, но он не является для них ценностью. Когда мы будем говорить: «А что вы считаете близким к идеалу?», то здесь будет сдвиг к социализму, там есть некоторое представление об идеале. Но это не то, что они хотят этого социализма. Это просто, как они считают, как господь Бог, православные традиции, наше древнее, Пушкин и социалистический, какой-то, социальный идеал –– вот это наше хорошее, оно у нас там лежит отложенное в таком специальном складе.

В среднем, это 33%, вот вы видите цифры и видите эту динамику.

Слава Богу, «Левада-центр» иногда задает тот же вопрос с несколько другим набором ответов-подсказок: «Государством какого вида вы бы хотели видеть Россию в будущем?» Они добавляют еще два пункта, синенькие –– это опять демократы, 19% –– они не влезли там, это наша нынешняя система, зелененькие –– это коммунисты, социализм, и дальше идет империя наверху, маленькая, а вот эта фиолетовая 30% линия –– это ответ такой: «Мне все равно, какой тип государства будет, лишь бы хорошо жилось мне и моей семье».

Что самое замечательное в этом слайде? Если сравнить его с предыдущим, то мы обнаружим, что группа демократов не изменилась вообще, она осталась ровно такой же. В то время, как эти две группы потеряли по 35%, — это ушел электорат со слабыми идеологическими предпочтениями. Это совершенно нормально, что такой электорат есть, –– это, можно сказать, основа всего, в любой стране имеется этот самый медианный электорат, у которого слабые идеологические предпочтения.

И на самом деле, вспоминая первые слайды, мы понимаем, что там он тоже колебался, то туда ходил, то сюда ходил, здесь он — раз, и легко ушел. Но зато мы получили более консистентные группы, идеологически мотивированные, мы получили «партийные ядра».

Вот это уже партийные ядра, которые более-менее представляют себе, о чем они говорят и более-менее есть представление об этих представлениях.
Кто такие демократы
Что замечательно, что группа демократов здесь оказывается не только самой большой. Она оказывается равной к совокупности двух других групп, те вместе образуют столько же, сколько демократы-западники, если мы уберем электорат со слабыми партийными предпочтениями.

Это будет достаточно вдохновляющей вещью, но также и печальной. Получается, что у нас есть довольно консистентная и устойчивая группа с этим институциональным идеалом прозападническим.

У нас есть две группы –– просоветская и группа нынешней системы, и получается, что, когда периферийный электорат выходит на политическую арену, то у него выбор только из двух позиций: он присоединяется либо к советской, либо к этой путинской модели, но не к демократической.
То есть мы видим, что эта прозападническая группа на самом деле достаточно влиятельна, достаточно устойчива, она не маргинальна, за исключением этого краткого периода.
Это первый слайд, где самые маргинальные демократы оказались после Крыма, но я хочу обратить внимание, что только что пришли данные по январю 2017 года: они возвращаются. Тут стало 18%, сходит подкрымский синдром. И, по крайней мере, данные 2017 года показывают, что есть тенденция к восстановлению к традиционным 20%.

Так вот, эта группа не маргинальная, она вполне влиятельная, особенно влиятельная, потому что она наиболее устойчива в предпочтениях, она наиболее стабильная, у нее сильное ядро.

Но ее проблема в том, что она не взаимодействует с периферией. Она с ней не взаимодействует, и эта периферия присоединяется к советской или выбирает, когда ей что-то нужно выбрать, либо советскую модель, либо пропутинскую, вот этого особого пути полукапитализма-полуавторитаризма.
Вопрос имеет значение
Сейчас я покажу некоторые наши игрушки.

На этой лепестковой диаграмме представлено довольно условное соотношение групп за 2004-2008 год. Я нарисовал многоугольники, у которых по всем осям приведены данные по всем вопросам. «Особый путь» обведен здесь красным — эта группа очень расширилась, и она была по размеру, как две другие вместе взятые.

Наш любимый период — 2009-2013 год, посткризисный, когда росло влияние демократической группы западнического идеала. Мы видим, что здесь синие — это демократы-западники, эта группа практически такая же большая, как красная, она очень близка к ней на самом деле.

И пост-крымский период, здесь, понятно, они сжались.

Что мы увидели?
Вот у меня есть такая сводная таблица. В чем здесь смысл? Мы заметили, что, в зависимости от формулировки вопроса, в зависимости от момента, когда мы спрашиваем, у всех моделей есть кластер низких значений, то есть близкий к их самым низким значениям, характерным для этой группы. И есть высокие значения. Это бывает в период 2011-2012 года или, если у вопроса есть хорошая формулировка, как, например, «Государством какого типа вы хотите видеть Россию в будущем?», оказывается очень комплементарно для демократическо-западной группы. Эта группа здесь выглядит больше, чем в вопросе про путь России: «Каким путем должна идти Россия?». Там она сжимается и становится ближе к 20%.

То есть в зависимости от формулировки вопроса, в зависимости от времени вопроса, у нас для каждой группы есть нижний кластер значений, который близок к их нижнему, и верхний кластер значений.

Я их здесь развел, и они для нас значимы, потому что для каждой группы есть ядро и периферия. Вот нижний кластер значений — это ядро группы, это люди, которые в любой ситуации, в любом периоде отвечают: «Я вот за это выступаю!». А верхний кластер значения — это способность модели притягивать к себе периферию, способность ее расширения.

И вот, получается такая картинка — средние дают нам динамику. Как видим, динамика очень слабо выраженная, в принципе электораты довольно устойчивы, если посмотреть по средним и по этим периодам, они немножко сжимаются-расширяются.

Самая неустойчивая — это путинская модель, она растягивается. У нее большой диапазон между верхним кластером и нижним — 16-42%, 23-53%, 21-39%, — то есть она может собирать большинство, а потом, под влиянием каких-то вещей, может резко сужаться.
Западническая группа наиболее устойчива, она имеет свои 20-30%. В принципе, это ее диапазон.
Значению 30 соответствуют случаи, где ей благоприятствуют ситуация или формулировка вопроса. В этой повестке дня она становится более популярна. Значение 20 возникает при неблагоприятных для нее условиях, она съеживается, и это самое ее ядро.

Какие самые важные выводы, как мне кажется, из этого следуют? Ну, во-первых, как я уже сказал, — это вовсе не маргинальная группа. Западно-институциональный вариант важен, он играет важную роль в массовом общественном сознании. Он занимает не маргинальное место. Он не способен, к сожалению, коммуницировать с периферией — группами со слабыми идейными предпочтениями, она не реагирует на него, он ее не достигает в электоральном смысле.

И очень много зависит от формулировок вопросов, то есть разные перспективы дают нам очень разные ответы. И это на самом деле нормально, потому что, в принципе, для более или менее медианного избирателя, для тех, кто не относится к сильно партийным группам, политические предпочтения оказываются ситуативными, окказиональными и они в разных повестках они будут разными.

То есть, когда людей будут спрашивать про какой-то такой социальный идеал, они будут отвечать про советское. А когда их будешь спрашивать: «А каким путем, как все или нашим особым путем?», они будут выбирать особый путь. И это одни и те же люди.
Когда у вас в повестке появляются Крым и Украина, то вы получаете вот такое партийное распределение. Это то, что я называю «повесткой идентичности». Когда повестка идентичности выдвигается на первый план, то люди начинают говорить, что да, вот это мы. Когда повестка идентичности уходит, то на первый план выходят другие повестки, и они начинают менять это соотношение. Больше будут выбирать западную институциональную модель и меньше — особый путь.

Это движение повесток очень хорошо видно на еще одном слайде. Интеллигентское сознание, как правило интерпретирует особый путь, как приверженность традиционным каким-то нашим скрепам и каким-то традиционным российским ценностям, которые отличаются от западных.
На самом деле это далеко не так. Смысл этой картинки в том, что людей спрашивают, что же это такое — особый путь, и чем он особенный. И примерно 35% в сумме ответов про особый путь — это экономические отличия, то есть это смягченный капитализм. Это не ценности, а это смягченный капитализм. И это очень важная часть особого пути.

Часто это выглядит, что это про ценности, но очень в большой степени это про страх рынка. Что рынок должен быть более мягким к человеку и должны быть какие-то социальные гарантии. И вот этот наш особый путь — это отличия нашего капитализма от западного, вот и это нам нужно.

Это такая важная вещь, чтобы понимать, что люди под ним подразумевают и почему идет такой легкий переток между теми, кто говорит про особый путь, а потом они говорят про социалистическую систему, что она хорошая, потому что там экономическая составляющая очень важна.
Потенциал западной модели
И последнее замечание про повестки. Это такой важный слайд про повестки, как менялись повестки на протяжении последних 12-15 лет.

Здесь скомбинированы три вопроса. Один вопрос звучит так: «Существует ли военная угроза для России?». Мы видим, что ощущение военной угрозы нарастало в середине 2000-х, потом оно немножко ослабло, и вот здесь вот, это после кризиса 2008 года, немножко военная угроза ушла из повестки. Потом она стала расти, но, понятно, в 2015 году она достигает некоторого пика и сейчас чуть-чуть начинает идти на спад.

Таким же образом устроен вопрос: «Является ли Россия великой державой?». Да, является, вот у нас растет представление о России, как о великой державе до кризиса 2008 года, потом после кризиса резко снижается, опять возрастает к Крыму, а сейчас пошла на такой медленный спад, но, думаю, что мы увидим его продолжение.

И третий вопрос, который здесь включен, такой: «Что вы считаете более важным — чтобы жить в стране с более высоким уровнем жизни или жить в стране, которая является великой державой?», я не помню точную формулировку.

Здесь очень характерно, что, по мере того, как экономическое благосостояние в 2000-е годы росло, мы больше думали про великую державу, и меньше у нас был приоритет высокого уровня жизни. Он начал снижаться.

Когда произошел кризис, повестки сменились, экономическая повестка выросла, соответственно, повестка идентичности и великодержавности сжалась. Тренд ненадолго вернулся к приоритету высокому уровню жизни, но потом начался второй нефтяной бум и вот до 2014 года у нас такой резкий подъем. Он в 2011 году продолжался, несмотря на то, что мы в 2011 году наблюдали подъем поддержки западной модели при этом повестка идентичности тоже была важна, то есть она тоже росла. И это были благополучные экономические годы.

Вот этот пик — это Украина и Крым, и мы видим, что в 2016 году, там два замера — второй половины 2015 и 2016 года, повестка идентичности начинает снижаться и экономическая повестка опять выходит на передний план.

Что в сумме я хочу сказать?
Во-первых, что эта группа, «западная модель» обладает своим большим потенциалом, что ее проблема, как я уже сказал, состоит в том, что она плохо коммуницирует с периферией.
Возможно, это проблема либерального дискурса в России, но здесь важно отметить еще такую простую вещь — если мы вернемся ко всей сумме распределений, то должны будем сказать, что при некоторых оптимальных выборах у нас в парламенте все должно было выглядеть по-другому.

У нас в парламенте, очевидно, перепредставлены коммунисты. Коммунистическая группа в принципе гораздо меньше, как мы видим здесь. Она окажется гораздо меньше, если ее брать по всем параметрам. Она точно меньше западническо-демократической группы. Однако никаких демократов-западников у нас в парламенте нет в течение последних 15 лет, а коммунисты есть. Соответственно, те, кто поддерживает эту группу, либо остаются без представительства, либо как-то вписываются, прислоняются к группе нынешнего режима и особого пути. У них нет представительства, и они сильно ослаблены в коммуникационных возможностях. В этих возможностях они окажутся слабее, чем коммунисты. В этом смысле то, что у них не получается с периферией… Таким образом режим очевидно ограничивает их влияние.

И очень многое зависит от повесток, от того, как формулируется проблема. В некоторых вещах, опять-таки, повторюсь, политической или рыночной конкуренции, группа приверженцев западной модели будет сжиматься. И если будут акцентироваться проблемы справедливости, законности, прав человека, она будет сильнее. Здесь коалиции могут быть гораздо шире.

Например, своего максимума эта прозападническая группа достигла, когда создала коалицию — не политическую, а коалицию в массовом общественном мнении — в 2012 году, когда в национальной выборке по опросам стабильно 40% поддерживало основные лозунги митингующих на площадях.

Там, правда, была хитрость. Я не вставил этот слайд… Когда спрашивали: «Поддерживаете ли вы эти лозунги?», было примерно 42% тех, кто, в основном, поддерживал эти лозунги, но лозунг: «Путин должен уйти!» поддерживали 20%. Он стоял гораздо ниже.

Если во времена Болотной площади это была максимальная коалиция, то минимальная коалиция была в 2013 году, когда Путин и официальные СМИ выдвинули на первый план отношение к геям. Когда эту повестку выдвинули в полемику, поддержка немедленно сжалась, Игра повестками очень меняет картину. Сколько у нас западников? Может быть, 3%, если по каким-то специфическим повесткам будем их идентифицировать. Может быть, 40, если мы сконфигурируем эту повестку более широким образом. Вот эти колебания между повестками и колебания от ядра к периферии очень важны для понимания этой проблематики.
Коррупция как фактор поворота
Меня в другой аудитории спросили, как может произойти поворот. Из истории мы знаем довольно стандартную модель для таких режимов — это проигранная маленькая победоносная война. Когда такая война затевается и вдруг проигрывается, у нее возникает очень двусмысленный эффект, и тут сразу происходит переоценка. Те, кто считали, что режим эффективен, — вдруг, в один день у них меняется оптика и начинает консолидироваться другой взгляд на режим.
Вы знаете, как устроена проблема коррупции в общественном мнении в таких проблемных странах? Она устроена так: все знают, что кругом коррупция, и это не мешает режиму быть стабильным в течение десятилетий, потом вдруг в один день все говорят: «У нас такая коррупция!», идут на площадь, и режим кончается через две недели.
И вот этот удивительный перевертыш коррупции, который работает сначала в одну сторону, как стабилизатор: «Коррупция — и коррупция, мы такие люди, другого и быть у нас не может». Восприятие коррупции имеет очень низкий порог, люди спокойно относятся к коррупции. А потом эти же самые люди в один день меняют свое мнение на противоположное.

Это происходит, когда меняется их оценка эффективности режима. Когда мы считаем, вот сейчас режим коррумпированный, коррупция везде, но, все-таки, он эффективен. Режим эффективен, несмотря на коррупцию, потом в один день люди понимают: «Блин, да он же неэффективен!», и тогда коррупция становится страшной политической проблемой. И тогда только разговоры о коррупции… И это тоже довольно хитрое переключение, это не линейная штука.

Made on
Tilda