ОБЩЕСТВО
Юрий Рост: «Мне не удалось снять очень многих людей —
я думал, что жизнь длится очень долго»

Фотограф и журналист в клубе «Открытая Россия»

10 февраля 2017
Фотограф и обозреватель «Новой газеты» Юрий Рост показал в клубе «Открытая Россия» свои любимые фотографии и рассказал историю их создания. Среди его героев — Фаина Раневская, Галина Уланова, академик Лихачев, поэтесса Белла Ахмадулина и многие другие.
Юрий Рост:

Это просто одна из самых любимых моих фотографий. Я на нее смотрю и вижу родную страну, которую я понимаю и люблю. Посмотрите, это же просто Мадонна с поросенком! А какие все они разные! Тут не видно, там такие голубые глаза! Чудесно!
Фотограф: Юрий Рост
Я вам буду рассказывать про свою жизнь, потому что то, что я делаю, — это часть моей жизни, может быть, лучшая часть. Персонажи, которые будут появляться на экране и о которых я буду рассказывать, — это не модели, это мои друзья и люди, которых я люблю и которые добавили в эту жизнь довольно много.

Вообще, я стараюсь писать о тех людях, которые что-то добавляют в жизнь, поэтому в моих текстах нет политиков. Политики отбирают у нас то, что есть, а все люди, которых вы здесь увидите, — они что-то добавили: кто — хлеб, кто — музыку, кто — песню, кто — просто доброе отношение. В общем, я начну, а там разберемся.
Галина Уланова. Фотограф: Юрий Рост
Это Галина Уланова. Знаете Уланову? Она вообще была не очень разговорчива и считала, что она — как великий немой. Когда мы с ней ходили по Большому театру, она мне много интересного рассказала, может быть, потому что чувствовала какое-то доверие ко мне. Она мне рассказала о том, как, когда привезли прах Шаляпина, не разрешили его отпеть в Бетховенском зале, и как собрались начальники в «Метрополе» уже после этого. Уланова была очень опечаленная.

Эта карточка у нее висела дома, она ей нравилась. Вообще, у нее не было своих фотографий. У нее были фотографии из балета, а вот таких портретов не было. У нее было потом только два портрета: вот этот висел и Греты Гарбо, которую она очень любила.

Она мечтала познакомиться с Гретой Гарбо, и однажды они оказались где-то за границей одновременно. И они должны были встретиться, и фанаты — любители, или как они называются, — с двух сторон их окружили такой толпой, и они не смогли пробиться друг к другу. Они видели друг друга только через стекло. А потом, когда Уланова умерла, Владимир Васильев — был такой танцовщик, он был одно время директором Большого театра, — мне сказал: «Давай не будет никаких официальных портретов». Мы почти такой напечатали.
Белла Ахмадулина. Фотограф: Юрий Рост
Это Белла Ахатовна Ахмадулина. Поразительный человек, я ее очень любил. Это был момент, когда я снимал про нее телевизионную передачу, а потом мы сели, и она мне читала — у нее есть такие стихи «День — Рафаэль», может быть, кто-нибудь знает? Но, если вы даже не знаете, то можете прочесть — это совершенно чудесные стихи.

Мы потом сидели с ней, разговаривали, всегда же интересуют такие вещи — как возникает этот звук, эта нота. Беллу я спросил, как возникают стихи, она говорит: «Я слышу божественный диктат». Я говорю: «Ты слышишь диктант?» — «Нет, диктант слышат гении».
10 братьев Лысенко. Фотограф: Юрий Рост
Эта фотография стала для меня знаменитой благодаря Картье-Брессону, потому что он ее отобрал. Если вы не знаете, это был великий французский фотограф, может быть, самый знаменитый фотограф ХХ века. Он отобрал эту фотографию на свою выставку «Выбор Картье-Брессона». Но она сама по себе очень интересная. Дело в том, что это 10 братьев Лысенко, которые все воевали и все вернулись домой. Без ноги, без глаза, безрукий один, но живые все пришли.

Я, узнав про это, поехал в село Бровахи под Корсунь, где-то за 200 километров от Киева. Там оказался совершенно замечательный председатель колхоза по фамилии Кафтанец, Александр Васильевич. Он принял меня, говорит: «Раз вы корреспондент, значит, будете жить у меня». Я говорю: «Хорошо». В пять часов утра он вставал, наливал тарелку борща, стакан самогона, — сам не пил, — я это выпивал и спокойно ехал на интервью на телеге с ним вместе. Я ему говорю: «Александр Васильевич, а вот что вы дом такой построили, двухэтажный, красный кирпич, а туалет у вас в огороде, по доскам надо ходить?» А он: «А что, гадить в доме?». Такой дядька был, чудесный.

Я со всеми этими братьями разговаривал, они мне рассказывали про свою жизнь. Вот этот Василь самый был мой любимый и труднодоступный — потому что он выпивал, и его жена закрыла внутри, и я никак не мог с ним поговорить.

Поэтому он мне сказал, где ключ она прячет, я его открыл, мы пошли к шинкарке, взяли, и потом был разговор.

В общем, так или иначе, я написал очерк об этих совершенно замечательных людях. Часть из них ушла до оккупации, а те, которые молодые, — уже после освобождения Украины, то есть они уже после 1943 года ушли. А одна часть в 1941 году, но живые все были. Еще было семь дочерей у этой женщины — Евдокии Лысенко.
Братья Лысенко на фоне памятника их матери. Фотограф: Юрий Рост
Я рассказал всю эту историю и в конце написал, что хорошо бы поставить памятник этой женщине, тем более что роста она была маленького, и бронзы на нее уйдет немного — такой красивый финал.

Проходит неделя, приходит мне письмо из Днепровского механического завода — это завод, который делал ракеты «воздух-воздух», «земля-воздух» — это объединение ЮЖМАШ. Фамилия директора Стромцов, сам воевавший дядька, совершенно чудесный, и он мне пишет: «Да, давайте поставим ей памятник, бронзу мы найдем на заводе, соберем деньги, литейка есть». Я еду к нему, они действительно под подписку бронзу собрали, нашли скульптора, скульптор сделал скульптуру — нельзя сказать, что маленькую. Сама фигура 3,60, и надо же теперь ее поставить. Я еду в Киев, хожу по инстанциям, прихожу в министерство культуры. Там два заведующих было, я как сейчас помню, какие замечательные фамилии у них — Пирожок и Лягущенко. Я говорю: «Как бы поставить памятник этой вот Евдокии?» Они говорят: «Да что она там детей настругала, как та свиноматка! У нас еще не всем секретарям обкома памятники стоят!» Ну, я обиделся на свиноматку, конечно, поехал к этому чудесному председателю колхоза Кафтанцу, говорю: «Все, Кафтанец. Что делать?» Он говорит: «Ничего не делать. Указ товарища Ленина от 1918 года: "Колхозам принадлежит земля" — вези». Мы в трейлер, который ракеты возит, зарядили эту фигуру, едем из Днепропетровска, приезжаем в эти Бровахи, а там — красота, все заборы сверху снесены, там стоят десять тополей и семь ив, значит, вроде как девушки, и чистый, засеянный газон, ну и постамент. И все поют. Если вы видите, уже на открытии их девять, — Василя, который выпивал со мной, уже не было.
Евгений Мравинский. Фото: Юрий Рост
Теперь оттуда мы к Евгению Александровичу Мравинскому.

Мне очень хотелось сделать такую карточку — Мравинский на фоне Большого зала Ленинградской филармонии — и вообще поснимать Мравинского. А дирижеров можно снимать только на репетициях, потому что ты же не будешь сидеть в оркестре и снимать, они не разрешают. И поэтому я приехал и договорился с Мравинским, он был добр.

Он был такой готический человек, серьезный. Было удобно его снимать, потому что он не то что так красиво размахнется, как Спиваков или Темирканов. Я поставил камеру с левой стороны, а он там сидит. Я щелкаю, щелкаю, он разрешил, а я щелкаю, в какой-то момент он поднял голову и начал смотреть, успел я или нет, потому что он засмеялся, так закудахтал. Я думаю, что же смешного такого произошло, а я прозевал? Я спросил у музыканта, который ближе ко мне сидел: «Он сказал начать с первой цифры, а музыкантам послышалось, что с пятой», вот он и расхохотался.

И вот заканчивается эта репетиция, я прихожу к инспектору оркестра и говорю: «Знаете что, попросите Евгения Александровича выйти сюда, хотелось именно вот так снять». «Не, вам надо, вот вы и идите», — они боялись с ним разговаривать. Я прихожу к нему и говорю: «Евгений Александрович, я вам хочу снять такую карточку красивую, будет вам память хорошая». — «Зачем мне? У меня прекрасная память». Все, я понимаю — облом. А я подготовился и знал, что он насекомых снимал, мелких животных, и говорю: «Ну, вы же снимаете насекомых, животных всяких?» — «Да, — говорит он, — очень люблю». «А я, знаете, в свое время написал про собаку, которая два года ждала хозяина на аэродроме во Внуково». — «Да, я читал, замечательно, очень интересно». И вижу, что он собирается уходить, и я ему говорю: «Вы довольны репетицией?» Он говорит: «Да». А я говорю: «А я свою работу не выполнил. Я должен был сфотографировать вас». — «Это аргумент, я его принимаю, идемте». И мы пошли в зал, он шепотом сказал какие-то слова, зажгли свет, я его сфотографировал.
Мартирос Сарьян. Фото: Юрий Рост
Это Сарьян, его последняя фотография.

Мне не удалось снять очень многих людей. Отчасти потому, что я предполагал, что жизнь, если и не вечная, то длится очень долго.

Тут я понимал, что Сарьяну 90 лет, и мой друг Арсен Какосян, наш корреспондент, сказал: «Давай поедем!», и мы поехали.

Приехали. Сидел вот этот человек — в пиджаке, за столом, — и рисовал листья. Он рисовал листья почти рефлекторно. У меня было такое ощущение, что он нарисует лист и сбросит его. На нас он не обращал никакого внимания. Вокруг образовался листопад. А сам он, как мне показалось, стал похож на высушенное, сбросившее листья дерево. Я стал делать фотографии, и все они получились не очень хорошие. Много деталей, лишнего. И в какой-то момент он подошел к окну. Меня он тоже не учитывал. Он смотрел не в окно, он смотрел куда-то уже в другое измерение, в другой мир, и видел что-то другое. Мне удалось его сфотографировать, и через две недели он уже оказался там, куда смотрел.
Made on
Tilda