ОТКРЫТАЯ ЛЕКЦИЯ


«О культуре,
вере и великих спутниках»
Екатерина Гениева
9 июля на 70-м году жизни умерла Екатерина Гениева, более 20 лет возглавлявшая Библиотеку иностранной литературы, знаменитую «Иностранку». В память о Екатерине Гениевой мы публикуем выдержки из ее лекции «О культуре, вере и великих спутниках», которую она прочитала в рамках проекта Катерины Гордеевой «Открытая лекция» в Гоголь-центре в апреле прошлого года.
«Вы не склочник?»
О Маргарите Рудомино
21 год и 21 год [до того, как стать директором Библиотеки иностранной литературы, и в должности директора. — Открытая Россия]. Действительно, все эти 42 года, страшно сказать, я провела, работая в Библиотеке иностранной литературы.

Должна сразу признаться: когда я туда пришла работать в далекие семидесятые годы, закончив Московский государственный университет, я, конечно, в самых невероятных своих представлениях о жизни не могла предположить, что когда-нибудь стану руководить этой в советское время весьма идеологизированной структурой — Библиотекой иностранной литературы.

Правда, если вспомнить историю этой библиотеки, она была создана в далекие двадцатые годы совершенно замечательной женщиной — и мы очень горды, что сейчас наша библиотека носит ее имя. Это Маргарита Ивановна Рудомино, саратовская девушка, которая с чемоданчиком книг из личной библиотеки своей мамы, преподавательницы немецкого языка, приехала в Москву, чтобы убедить всякое начальство, в частности, Луначарского, что нужно создать Неофилологическую библиотеку. Вот она ее и создавала.
Она была директором, принимавшим на работу людей,
которых выгоняли отовсюду. Как вы понимаете, в те далекие
годы это было сильно рискованно

Она была удивительным человеком. Она была директором, принимавшим на работу людей, которых выгоняли отовсюду. Как вы понимаете, в те далекие годы это было сильно рискованно. Она обычно смотрела на человека, у нее были такие большие голубые глаза, наверное, что-то типа глаз Наташи Ростовой, и говорила: «Вы не склочник?» Ну и ничего она не обещала, как вы понимаете, — ни благосостояния, ничего, — но давала людям возможность выжить. Конечно, я не могла себе представить, что когда-нибудь буду руководить этой придуманной библиотекой Маргариты Ивановны Рудомино, и, наверное, этого бы не случилось, если бы в моей жизни не образовались замечательные люди, которые меня отчетливо сформировали.

Когда всякие изменения в 90-е годы приключились в нашей действительности, и всякие волны перестройки достигли нашего пространства, я поняла, что эта волна изменений несет и меня. И что сейчас, не ровен час, и мне предложат какую-то позицию руководителя.
Екатерина Гениева на пресс-конференции, посвященной началу благотворительного проекта
«Возвращение книги», 1999 год. Фото: Григорий Сысоев / ТАСС
«Я вас на это не благословляю»
Об Александре Мене
Мне всегда казалось, что у меня есть свое дело — моя английская литература, переводы, редактура и вообще филологическая деятельность. Но поскольку это решение было серьезным, я решила спросить совета у того, кто оказал на мою жизнь, наверное, самое большое влияние. Это был отец Александр Мень.

Мне посчастливилось знать Алика со своих четырех лет. Конечно, он был никаким не отцом Александром, а просто был Аликом, который жил у моей замечательной бабушки на даче, бесконечно что-то писал, бесконечно что-то читал, чем меня, маленькую девочку, очень раздражал, потому что я считала, что есть более увлекательные занятия, например, со мной поиграть.
Конечно, он был никаким не отцом Александром, а просто был Аликом, который жил у моей замечательной бабушки на даче, бесконечно что-то писал, бесконечно что-то читал
Но когда он стал уже отцом Александром Менем, когда его еще совсем не печатали в нашей стране, а только в Бельгии, в издательстве «Жизнь с Богом», я понимала, что, принимая такое серьезное решение — не согласиться, стоит получить совет того, чей совет мне был существенен.

Я ему изложила всю диспозицию и сказала: «Но я-то, конечно, не соглашусь». На что получила от него ответ, который никогда не забуду. Он сказал: «Вы знаете, Катя, а я вас на это не благословлю». Этого сочетания я от него никогда не слышала. Я как-то разволновалась и говорю: «Минуточку, а когда я буду писать?» У отца Александра было безупречное чувство юмора. Он так на меня посмотрел и сказал: «Вы Лев Толстой?» Я несколько отрезвела и говорю: «Нет, ну я не Лев Толстой, но я вот занимаюсь английской литературой, тем, другим, третьим». И, придя в себя, говорю: «Ну, а где я возьму время?».
Глядя совершенно серьезно на меня, он сказал:
«Время вам пошлется»

Это конец 1989 года. Вы понимаете, в 1990 году отца Александра убили, то есть ему оставалось жить совсем немного. И он произнес что-то, что я больше всего в жизни боюсь потерять. Глядя совершенно серьезно на меня, он сказал: «Время вам пошлется». И это время, которое, не знаю, посылается или не посылается, — но это тот договор с мирозданием, который мне очень существенен. Но он накладывает на человека, а уж тем более на руководителя особые требования и ограничения.

На самом деле, библиотеку, которая сегодня существует (а мы надеемся, что это, действительно, библиотека нового типа), мы называем библиотекой, открытой всем. Отчасти (а может, не отчасти) это придумал отец Александр, когда мы по пути из Москвы преодолевали километры до его дома, где и случилась трагедия, в Семхозе, и думали, какой эта библиотека должна стать. И дай нам Боже это сохранить.
Екатерина Гениева и Джордж Сорос на приеме по случаю 15-летия деятельности Фонда Сороса в России
в Литературном музее им. Пушкина, 2003 год. Фото: Григорий Сысоев / ТАСС
«Есть более простые способы угодить
в места заключения»
О звонке в Париж и Никите Струве
В библиотеке на сегодняшний день 14 международных культурных центров. И существуют они у нас более 25 лет. Это, конечно, критическая масса. Это серьезная цифра, но если учитывать, что не всегда эти центры кажутся кому-то привлекательными (нам они кажутся совершенно замечательными)…

Как мы открывали наш первый культурный центр? Это был Французский культурный центр. Наверное, если б я была чиновником, то есть таким традиционным библиотекарем, я бы никогда это сделать не смогла. Поскольку когда я стала директором библиотеки, я с трудом понимала, с какой стороны нужно смотреть на штатное расписание, то одним из моих первых деяний была идея пригласить в Советский Союз издательство «ИМКА-Пресс».
За хранение книг издательства «ИМКА-Пресс»,
которые сейчас мы покупаем во всех магазинах, легко можно
было получить некоторый срок

Как вы догадываетесь, тогда аудитория уже вполне представляла, что такое издательство «ИМКА-Пресс». За хранение книг издательства «ИМКА-Пресс», которые сейчас спокойно мы покупаем во всех магазинах, легко можно было получить некоторый срок. И вот мне пришла дерзкая мысль — взять и пригласить Никиту Алексеевича Струве с замечательными книгами приехать в Москву и даже подумать, не продавать ли эти книги за рубли. Никаких мобильных телефонов в это время еще не было, поэтому по приезде домой я набрала номер магазина «ИМКА-Пресс» на улице Сен-Женевьев в Париже, попросила Никиту Алексеевича Струве (я с ним никогда не была знакома лично) и изложила ему свою просьбу.

Было долгое молчание на том конце провода, потому что он, наверное, решил: или это провокация, или какая-то сумасшедшая приглашает. Мой муж, услышав мой разговор, подошел ко мне и сказал: «Ты знаешь, есть более простые способы угодить в соответствующие места заключения, чем осуществлять такие звонки в Париж».

Тем не менее это случилось, поскольку время уже было другое. Когда книги издательства «ИМКА-Пресс» продавали за рубли в наших киосках — ну что?
«Мы очень хорошо знаем эти книжки. Вы понимаете,
в каком количестве частных библиотек наших чиновников
эти книги оседали?»

Это было действительно начало перемен. Но этому предшествовал другой эпизод, потому что французский водитель ошибся и вместо того, чтобы попасть на московскую таможенную службу, подкатил к дверям Библиотеки иностранной литературы, что нас, несчастных, поставило в ужасное положение, потому что валюта, его надо кормить, ему надо где-то спать и так далее. И этот грузовичок простоял у нас всю ночь. На следующий день пришел молодой таможенник, офицер, и произнес, я считаю, совершенно исторические слова: «Мы очень хорошо знаем эти книжки. Вы понимаете, в каком количестве частных библиотек наших чиновников эти книги оседали?»
«Эту комиссию вы не пройдете»
О культурных центрах и министрах
После этого дерзкого события я получила предложение посольства Франции открыть в Библиотеке иностранной литературы Французский культурный центр. Как вы понимаете, я же не карьерный дипломат, но я решила: если партнер тебя приглашает танцевать, то, может быть, он не сразу тебе отдавит ноги, потому что, наверное, он понимает, какие па нужно сделать.

Будучи человеком организованным, я решила все-таки поставить в известность тогдашнего министра культуры. Это был Николай Николаевич Губенко. Когда я ему изложила, что собираюсь открывать Французский культурный центр, он с тоской на меня посмотрел и сказал: «Екатерина, как я устал от ваших капризов». «Капризов как-то я не вижу. Но я вас предупредила», — сказала я и отправилась первый раз в город Париж.

В городе Париже, хотя я жила возле Нотр-Дам де Пари, я ничего не видела, потому что мы просидели все эти дни, готовя договоры, в которых я очень мало чего понимала.

Екатерина Гениева на церемонии вручения премий Федерации еврейских общин России, 2005 год. Фото: Александр Саверкин / ТАСС
Будучи человеком организованным, я решила все-таки поставить
в известность тогдашнего министра культуры

Когда я вернулась в Россию, мы быстро начали ремонт соответствующих помещений, и это был первый культурный центр, которому соответствующие службы не давали аккредитацию ровно восемь лет. Только когда приехал министр иностранных дел Ален Жюппе, и они вместе с тогдашним министром иностранных дел Козыревым рассказывали друг другу, какое замечательное предприятие Французский культурный центр, мы получили эту аккредитацию.

Ну, а дальше было очень любопытно. Британский совет, Американский информационный центр, Еврейский культурный центр, Голландский культурный центр, Болгарский — и так далее. И на самом деле читателю все равно, сколько их. Потому что это открытое пространство, и он перемещается из одного центра в другой. Как вы догадываетесь, это легко рассказывать, потому что за время моего руководства библиотекой, я как-то подсчитывала, я пережила более 30 комиссий, которые понимают, что, во-первых, это такой рассадник. Во-вторых, непонятно, как библиотека получает еще и внебюджетные средства, — а мы получаем большие внебюджетные средства, в общем, почти равные нашему государственному бюджету. Ну и как-то у нас была комиссия валютного контроля, и мне сказали: «Эту комиссию вы не пройдете».
За время моего руководства библиотекой,
я как-то подсчитывала, я пережила более 30 комиссий

Я с чиновником из этого валютного контроля стояла в Американском центре, и он так задумчиво мне говорит: «Ну и где ваш американский центр?». Я говорю: «Вот вы стоите на территории Американского центра». Но я-то поняла, чего он хочет. Он хочет увидеть офис. Я говорю: «Вы, наверное, хотите увидеть офис с закрытой дверью?» Он говорит: «Да». Я говорю: «Нету. Тут все открытое пространство». Он так на меня посмотрел и говорит: «А мой внук сюда может прийти?» Я говорю: «Легко». Он говорит: «Он сюда придет и сможет тоже здесь работать?» Я говорю: «Если он читает по-английски или по-русски, пускай приходит, конечно».

Аналогичный вопрос я получила, когда нашу библиотеку посетил министр культуры Р Ф Владимир Ростиславович Мединский. Мы с ним вошли на территорию Американского центра — а там по какой-то причине стояли рослые суворовцы. Я не знаю, зачем они пришли в библиотеку. И он меня спрашивает: «Екатерин, а чего они здесь делают?» Я говорю: «По чести сказать, я не знаю, чего они здесь делают. Наверное, пришли в библиотеку». Он говорит: «Нет, ну, а что они здесь делают?» Я говорю: «Вы знаете, мне кажется, что этот вопрос довольно странный. Я так догадываюсь, что они пришли, может быть, читать».
«Ты, наверное, потерялся в этой библиотеке?»
О магии и философии
Я не библиотекарь, я филолог по образованию, и, наверное, мне это очень помогло. То есть для меня библиотечная карточка, которую я умею хорошо писать и описывать, — это целое библиотечное искусство, даже в электронную эпоху. Но она меня интересует, честно сказать, не очень. Меня интересует то, что интересует такого замечательного писателя как Умберто Эко, — философия, магия библиотеки, и как эта библиотека повторяет всеми своими возможностями жизнь.

Знаете, какая была советская библиотечная практика? Есть библиотеки для людей слабовидящих, есть библиотеки для академиков, есть библиотеки для людей с ограниченными возможностями и так далее. А нам показалось, что лучше, чтобы это все было в едином пространстве. Мы надумали поломать библиотечные нормы и создать в библиотеке детский центр. Непростой был путь, но детскую структуру мы создали.

Екатерина Гениева на Мемориальном собрании, посвященном
Международному Дню памяти жертв Холокоста, в Большом зале Центрального дома литераторов, 2006 год. Фото: Александр Саверкин / ТАСС
Мы надумали поломать библиотечные нормы и создать в библиотеке детский центр
Есть какие-то моменты, когда ты понимаешь, что чего-то достигла. У меня есть такой момент, связанный с нашим маленьким читателем. Я его увидела на последнем этаже библиотеки. Я думаю, что ему было лет пять. И он стоял один. Нарушая все библиотечные правила, он ел огромное яблоко, подвергая, как вы понимаете, опасности сохранность библиотечного фонда (в скобках — это ерунда, потому что у нас есть на это Петр, который приглашал читателей в созданную им библиотеку, как вы знаете, чаркой водки. На самом деле в мире нет ничего нового, все повторяется). И вот я иду по библиотеке, стоит этот малыш, ест это яблоко. На цыпочках замечательно работает с компьютером, даже лучше, чем я, — он с ним на «ты».

Я думаю: «Он, наверное, потерялся в этой библиотеке». Я к нему подошла и говорю: «Скажи, пожалуйста, может быть, ты не знаешь, куда тебе пройти?» Я, естественно, несколько выше, чем он, но у меня было полное ощущение, что он на меня смотрит сверху вниз. И он говорит: «Да я в этой библиотеке 10 лет работаю. Я здесь все знаю».
Екатерина Гениева и президент Фонда «Холокост» Алла Гербер на предвыборном съезде партии СПС, 2007 год. Фото: Александр Саверкин / ТАСС
«Ну какая радость, что я выйду
на сцену Большого театра?»
О Дмитрии Лихачеве
Любовью к библиотекам заразил меня человек, имя которого я вспоминаю с почтением. Это Дмитрий Сергеевич Лихачев.

Сейчас, когда его слова из различных его работ растиражированы — что-то типа того, что если в мире все погибнет и останется хотя бы одна библиотека, то мир возродится, — это очень серьезные слова, но они требуют серьезного к себе отношения. Или что последние святые — это люди, работающие в библиотеках и архивах.
Я совершенно не хочу, чтобы люди, работающие в моей библиотеке, были последними святыми на Руси. Я хочу, чтобы это были нормальные люди с нормальной зарплатой
Против этой фразы, выдернутой из контекста, я всячески возражаю. Я совершенно не хочу, чтобы люди, работающие в моей библиотеке, были последними святыми на Руси. Я хочу, чтобы это были нормальные люди с нормальной зарплатой, с нормальными возможностями, хорошо выглядящие и так далее, и так далее.

Это был великий молитвенник за библиотеки — что-то типа Андрея Дмитриевича Сахарова в библиотечном пространстве, и его, конечно же, не слышали. Его текст «Защита прав культуры» — это очень интересный документ, который до сих пор требует восстановления подлинного текста. То, что мы на сегодняшний день имеем, это варианты того, что было отредактировано и запрещено. Это очень странный документ.

Когда он появился, даже те люди, которые хорошо относились к Дмитрию Сергеевичу и понимали его роль, не понимали, что с этим документом делать. Это был документ, который защищает права культуры. Что значит защищает? Как можно защищать Александра Сергеевича Пушкина? Это очень сложный своевременный вопрос в сегодняшнюю эпоху, потому что если представить себе, что Дмитрий Сергеевич дожил до сегодняшнего дня, я убеждена, что он согласился бы с теми, которые считают, что если нам сейчас что-то и осталось для поля деятельности, для диалога, для поступков, — это территория культуры. Это моя точка зрения — я ее никому не навязываю. Но я очень хочу надеяться, что из каких-то тех сфер Дмитрий Сергеевич думает так же, как думают некоторые из нас.

У меня с ним было много встреч, и некоторые врезались мне в память, потому что он был в молодости очень красивым мужчиной: статный, высокий, хорошо одевавшийся. А когда праздновали юбилей Александра Сергеевича Пушкина, его просили открыть в Большом театре это действо, и меня попросили его уговорить. Он мне сказал: «Катюша, ну какая радость, что я выйду на сцену Большого театра и буду шаркать своими старческими ногами?»
Дмитрий Сергеевич очень внимательно следил за работой института «Открытое общество»
Другая встреча, которую мне хочется сейчас вспомнить, — это период, когда я возглавляла Фонд Сороса, институт «Открытое общество». Дмитрий Сергеевич очень внимательно следил за работой этого института, потому что эхо того, что было сделано для библиотек нашей страны, звучит до сих пор.

Одна из программ — это интернет-библиотеки. В те годы это была абсолютная инновация. Вот представьте себе, идет техническое обсуждение. Приходит Дмитрий Сергеевич Лихачев с палочкой, садится около краешка стола и сидит, и слушает все эти протоколы, какое там оптоволокно, какое не оптоволокно. И я его спросила: «Дмитрий Сергеевич, вам интересно слушать эту всю техническую лабуду?» Он говорит: «Вы знаете, я ведь компьютером-то не пользуюсь, я ничего в этом не понимаю. Но мне очень интересно, что это такое с философской точки зрения. Мы ведь совершенно не понимаем, что за законы порождает это интернетовское пространство».

После этого у меня с ним был очень любопытный разговор о Тарковском. Потому что он видел какое-то соответствие между интернетовским пространством и тем, что изображено в фильме Тарковского «Солярис». Тот океан, который начинает диктовать нам какие-то свои законы.
«Начался диалог — не столько о различиях,
сколько о сближениях»
Об Андрее Сахарове
Сахаров. Меня с ним познакомил Юра Рост. И это огромный урок, который я получила на всю жизнь, — урок терпимости, сострадания и милосердия. Юра Рост с ним был хорошо знаком, он был замечательным художественным фотографом, который много снимал Сахарова. И вот мы с ним пришли на известную квартиру.

А у Андрея Дмитриевича была, скажу вам по чести, омерзительная собачка. Противная такая собачка, которая ко всем приходящим, в том числе и к хозяину, испытывала не самые дружелюбные чувства — все норовила цапнуть за руку, разорвать колготы или схватить за брюки. Я ее все время, естественно, от себя отодвигала. Мне она мешала. Что делал Андрей Дмитриевич Сахаров? Он отодвигался от нее, предоставляя ей дополнительное жизненное пространство. Ну, как вам сказать? Это был для меня серьезный урок.
У Андрея Дмитриевича была, скажу вам по чести, омерзительная
собачка. Я ее все время, естественно, от себя отодвигала.
Что делал Андрей Дмитриевич Сахаров? Он отодвигался от нее,
предоставляя ей дополнительное жизненное пространство

Наверное, последнее из воспоминаний об Андрее Дмитриевиче — даже не его похороны, громкие, даже помпезные, — а то, что было у нас в библиотеке 14 декабря 1989 года. Отец Александр Мень надумал провести первую встречу между православным священником и представителем ислама. Это сейчас ничего не стоит найти муллу, а тогда мы его искали днем с огнем, и, по-моему, его привезли то ли из Астаны, то ли из Алма-Аты. Но прежде, чем начался диалог — не столько о различиях, сколько о сближениях, — отец Александр Мень на сцене нашего большого зала произнес первую заупокойную литию о новопреставленном рабе божьем Андрее.

С этого времени осталась, наверное, одна из самых известных фотографий, которая 9 сентября [в день убийства Александра Меня. — Открытая Россия], облетела все медийные агентства. Отец Александр закончил литию, сел, и в этот момент его щелкнули. Это, наверное, одна из самых знаменитых его фотографий, где видно, какой он усталый и напряженный.
Екатерина Гениева в Государственной думе, 2011 год. Фото: Роман Асечкин / ТАСС
«Мне теперь все можно»
О последнем дне с Александром Менем
В Библиотеке иностранной литературы он был за два дня до своей гибели. Ему предлагали в то время охрану — он от нее отказался. Это было 7 сентября, он вернулся после своей единственной поездки за рубеж, из Германии. Должен был быть там неделю или 10 дней. Появился в Москве дня через четыре, и на вопрос, почему он так быстро приехал, сказал: «Понимаете, у меня здесь столько дел — похороны, венчания и так далее. Я там все сказал, что хотел, посетил издательство „Жизнь с Богом“ (куда его тайно привезли из Германии, по-моему, в багажнике какой-то машины) — и вернулся».

Вернулся он оттуда с кошмарного цвета рюкзаком, чтобы таскать книжки. И когда я его спросила, где он нашел такого омерзительного цвета рюкзак, он сказал: «Понимаете, я зашел в супермаркет». Я говорю: «Как я понимаю, купили сразу, что было спереди?» Он говорит: «Конечно. Время чего тратить?»
Это было его последнее выступление в Библиотеке иностранной литературы
Это было его последнее выступление в Библиотеке иностранной литературы. Это был тот момент, когда грузовичок из издательства «ИМКА-Пресс» подкатил к дверям Библиотеки иностранной литературы. Поэтому мне было не до отца Александра, я занималась растаможкой этих книг.

Я думаю, что в зале, где были мои близкие, моя дочка, были те, которые уже за ним пристально следили. В этот день некому было помогать ему с вопросами в конце встречи — он на все вопросы, которые приходили, и отвечал. И в конце он получил три вопроса: можно ли убить священника, можно ли убить муравья (с намеком на его биологическое образование) и последний вопрос — боится ли он смерти. Он эти все вопросы прочитал и отложил в сторону. А когда встреча закончилась, он первый раз задал мне вопрос, нет ли у меня в этот день машины. Но так случилось, что машина у нас была сломана. Он говорит: «Ну, неважно. Я все расписание знаю наизусть».

И мы с ним должны были отправиться на поезд — он к себе в Семхоз, я на свою дачу на «43-м километре». И уже пора идти, я говорю: «Ну, нам пора двигаться на этот поезд». Он говорит: «Давайте еще немножко посидим, чаю выпьем».

Когда мы выходили из библиотеки, мое внимание привлек жигуленок, где сидели такие крепкие молодчики. И я подумала: «Не дай господи, что-то с грузовиком „ИМКА-Пресс“». Попросила нашу охрану за этим проследить. На следующий день приехала заниматься все той же растаможкой — было 8 сентября. Конечно, я записала номер той машины, не очень понимая, зачем я это делаю. И на мой вопрос нашим милиционерам, что случилось с машиной, они сказали: «Да она уехала сразу, как только вы ушли».
Даша протянула ему руки под благословение в поезде, а он, вместо того, чтобы ее благословить, сказал: «Дашенька, ты такая красивая»
Это была наша с ним последняя встреча. Я думаю, что небеса дали мне возможность с ним проститься, потому что, когда мы с моей дочкой Дашей меняли поезда, — он ехал дальше, мы ехали к себе на «43-й километр», — Даша протянула ему руки под благословение в поезде, а он, вместо того, чтобы ее благословить, сказал: «Дашенька, ты такая красивая». Я думаю, что это такое странное у меня на глазах происходит? Дальше мы вышли, и я увидела, как он открыл свой портфель, который у него, как вы знаете, вырвали, когда все это случилось 9 сентября, достал папку, про которую я имела глупость не спросить у него, что он писал… Потому что когда он появился в библиотеке, первое, что он мне сообщил, — что он ужасно голодный. А это была пятница. Я говорю: «Отец Александр, извините, у меня есть только ветчина». Он говорит: «Вы знаете, мне ведь теперь все можно». Я говорю: «Не знаю, что вам можно, что нельзя, но у меня есть только бутерброды с ветчиной. А почему вы такой голодный?» Он говорит: «Да я писал». Эта папка тоже исчезла с портфелем, который у него вырвали.

Наверное, если бы мы не были в этом поезде вместе, я бы не смогла десятки раз под протокол опознать те очки, которые соответствующие службы, скосив всю траву на месте убийства, тем не менее, оставили лежать в траве. Потому что, когда в поезде мы обсуждали его встречи с Никитой Алексеевичем Струве, этот портфель случайно вывернулся на заплеванный поезд московской электрички, и там была эта папка, его крест, его еженедельник, деньги, которые он собирал на строительство своего храма, который, слава богу, сейчас построен, и очки. И чтобы как-то скрыть вот эту неловкость, когда много денег, вещи на полу, я говорю: «Отец Александр, у вас новые очки». И на этой страшной дорожке он надел эти очки, значит, ему кто-то что-то дал прочитать.
Екатерина Гениева и Людмила Улицкая во время презентации книги Людмилы Улицкой «Зеленый шатер», 2011 год. Фото: Антон Луканин / ТАСС
«Есть ли у меня вопрос относительно того,
что Господь един?»
О бабушке Елене Васильевне Гениевой
Я думаю, что очень многие вещи я бы с моими коллегами никогда не придумала, если бы в моей жизни не было отца Александра Меня, если бы в моей жизни не было Дмитрия Сергеевича Лихачева и если бы я не имела чести хотя бы на отдалении знать и понимать, какую роль в нашей действительности играл Андрей Дмитриевич Сахаров.

Ну и, конечно, я должна признаться, что, наверное, если бы у меня не было моей замечательной бабушки Елены Васильевны Гениевой. Я знаю некоторое количество языков, но до нее мне далеко.
Моя бабушка говорила на четырнадцати европейских языках
Моя бабушка говорила на четырнадцати европейских языках. И мои неправильные картавые звуки, которые вы слышите, связаны с тем, что в детстве дома говорили по-французски. Поэтому когда решили меня научить правильно говорить букву «р» в слове «корова», то у кого мне было учиться? Я могла учиться только у тех, которые так же это и говорили. Поэтому я с честью выдержала недельное испытание, получила незаслуженную коробку конфет и могу правильно произнести «р» в слове «огурец». Вот все мои достижения.

Моя бабушка была удивительным человеком. Она была знакома с Максимилианом Волошиным. у нас огромный архив Максимилиана Волошина. Она была тем человеком, который чрезвычайно помог Сергею Соловьеву. Она дружила с Нестеровым, ну и так далее.
Дело не в именах. Дело в той обстановке и атмосфере,
в которой я росла

Дело не в именах. Дело в той обстановке и атмосфере, в которой я росла. Ну как вы думаете, есть у меня, скажем, вопрос относительно того, что Господь един, если за стол на нашей даче на «43-м километре» садились моя бабушка, которая произносила «Отче наш», и одновременно поволжская немка Вера Оскаровна? Я не знаю ее историю, но она-то произносила Pater noster. И мне это было совершенно естественно.
«Вырастешь, Катя, — узнаешь»
О библии, Джойсе и любви к радости
И когда я поступила в Московский государственный университет, я считала, что все, кто там учится на филологическом факультете, уж точно очень хорошо знают историю Библии. А знала я историю Библии по одной простой причине: каждое утро бабушка после завтрака усаживала меня на диван, брала замечательный томик Гюстава Доре с иллюстрациями Библии и рассказывала, что там нарисовано и написано.
На английском я говорю почти так же, как по-русски,
что дало мне возможность заниматься очень трудными западными писателями

С некоторым количеством образования я поступила в Московский государственный университет. Меня с детства учили самым разным языкам, и на английском я говорю почти так же, как по-русски, что дало мне возможность заниматься очень трудными западными писателями.

Наверное, если бы не какие-то семейные истории, я вряд ли бы занялась таким бесконечно сложным писателем, которым занималась больше четверти века. Это Джеймс Джойс.

А личный момент был такой. В нашем доме жила Елена Владимировна Вержбловская, в своей дальнейшей жизни монахиня Досифея, православная, католическая — не важно. Она была в своей юной жизни женой Игоря Константиновича Романовича, первого переводчика Джойса на русский язык, которого, как вы догадываетесь, посадили ровно за то, что он переводил Джойса, Эзру Паунда, Ди Эйч Лоуренса и так далее. Игорь Константинович Романович умер от голода в лагере под Рыбинском.
Слово «Джойс» мне абсолютно ничего не говорило,
но мне говорило английское слово «joy». И я решила, что кто-то погиб
или умер из-за любви к радости

Об этом дома в те годы никогда толком не говорили. Но я помню, как однажды ночью я проснулась и услышала, как моя бабушка и Елена Владимировна, тетя Леночка, говорили о чем-то в соседней комнате по-французски. Я поняла, о чем они говорили. Они говорили о ком-то, кто умер, погиб из-за любви к Джойсу. Слово «Джойс» мне абсолютно ничего не говорило, но мне говорило английское слово «joy». И я решила, что кто-то погиб или умер из-за любви к радости. И поэтому прошло некоторое время, я задала бабушке вопрос «Как кто-то может погибнуть из-за любви к радости?», на что получила ответ: «Вырастешь, Катя, — узнаешь».

У меня очень нелепый день рождения, он 1 апреля. Я себя утешаю тем, что у меня, в общем, неплохая компания, правда ведь? Гоголь, Моцарт, еще некоторое количество людей. Я не равняюсь… Нет, я равняюсь на них, я не равняю себя. Но день рождения, конечно, такой, глуповатый. Но смешной.
«Особенно в такой деревне, как Засранск»
О библиотеке на 147 языках
Библиотека — это нормальное место для моего существования. Конечно, в нашей замечательной семейной библиотеке нет пяти миллионов книг, как в Библиотеке иностранной литературы. И когда мне задают вопрос: «А на каком количестве языков у нас эти книги?», я даю вот такой ответ: 145 или 147. Потому что 146-й язык — это тот язык, на котором мы собираем переводы литературы — русский язык.
А какой же 147-й? Это язык того, что мы уже практически
вернули, — русского зарубежья

А какой же 147-й? Это язык того, что мы уже практически вернули, — русского зарубежья. Это русский язык, но он все равно какой-то другой. Когда бабушка говорила по-русски, она на этом языке и говорила. Поэтому 147 языков, 5 миллионов единиц хранения. Многие фонды существуют на электронных носителях. Но когда мне различные наши высокие чиновники говорят, что у нас теперь все электронное, я всегда им говорю: «Особенно в такой деревне, как Засранск» (которая реально существует в нашей действительности в одной из губерний). Там не то, что электронного, там и печатного толком нет.

Поэтому электронные книги — вещь хорошая, очень удобная. Наверное, она, может быть, и, во всяком случае, при нашей жизни, даже, может быть, и при моей жизни начнет вытеснять традиционную книгу. Но, наверное, и ей найдется место, особенно если приложить к этому какие-то старания.

Я не буду приводить как заклинание, что у этой книги особый аромат и так далее. Я человек книжной культуры, хотя, замечательно пользуюсь айфонами и айпэдами. Но книга, если она еще хорошо издана, — это вообще величайшее удовольствие.
Екатерина Гениева на открытии памятника папе римскому Иоанну Павлу II в атриуме Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени Рудомино, 2011 год. Фото: Александра Мудрац / ТАСС
«Хотя и Оксфорд нам очень мил»
О банях Каракаллы
У меня есть любимый пример, какой должна быть библиотека. Я хочу, чтобы современная библиотека была похожа на бани Каракаллы — это такое место в Риме. Я не знаю, что там сейчас происходит (думаю, ничего не происходит — это историческое место), но когда-то там происходило много чего интересного. Туда приходили патриции омыть свои телеса, испить вина (это вообще, по-моему, не возбраняется в библиотеке) и культурно, интеллигентно, извините за это слово, образовательно провести время — послушать философов, поэтов, ученых. Дерзкий пример, но, на самом деле, по-моему, замечательный.
К нам приходят молодые люди, которые любят встретиться с девушкой в библиотеке, просто посидеть, поговорить, поработать на компьютере, выпить кофе, почитать газету
Пример нашей библиотеки. Когда мы затянули все наши этажи тем, что называется мягкая ткань, зачем мы это сделали? К нам приходят молодые люди, которые любят встретиться с девушкой в библиотеке, просто посидеть, поговорить, поработать на компьютере, выпить кофе, почитать газету. По-моему, это хорошая социальная функция библиотеки.

Замечательная функция, до которой мы только еще доходим, — это помощь тем, которым трудно. Это дети с различными, не всегда возможными возможностями. И у нас делается очень мало для того, чтобы им найти место в таком трудном городе, как Москва.

Когда мне задают вопрос, что директору Библиотеки иностранной литературы больше по сердцу, полететь в очередную командировку в Париж, в Великобританию, в Лондон, в Эдинбург и так далее, куда, я, конечно, езжу по долгу службы, или поехать в город Орел? Или в город Ижевск? Или поехать в какое-нибудь село в провинции? И надеюсь, вы мне поверите, отвечаю, что мне больше по сердцу второе. И более того, я убеждена, что если вообще какую-то культурную политику реалистически можно построить, ее можно построить, только понимая, насколько важна наша необъятная территория.
У нас 43 тысячи библиотек без школьных. Со школьными —
110 тысяч библиотек. Мы самая крупная библиотечная империя мира

У нас 43 тысячи библиотек без школьных. Со школьными —110 тысяч библиотек. Мы самая крупная библиотечная империя мира. Это отлично понимали те, которые эту империю создавали. Кто создавал? Владимир Ильич Ленин и его жена Крупская. Они прекрасно понимали, какой гигантский фильтр это может быть для отсеивания и просеивания сознания. Это была гениальная библиотечная политика. Когда все это рухнуло, эта структура осталась.

У нас мощнейшие возможности не просеивания, а, напротив, того, что мы можем дать информацию, мы можем помочь этим структурам. Поэтому в самом ближайшем времени мы с Людмилой Евгеньевной Улицкой отправляемся в город Ижевск, и обязательно поедем в какую-нибудь сельскую библиотеку, потому что там это нужнее, чем поехать в библиотеку в городе Оксфорде. Хотя и Оксфорд нам очень мил, и американские библиотеки мы любим и ценим, и французские библиотеки, и израильские библиотеки, и далее по списку.
«Чтобы была изюминка»
О sexy и friendly
Почему, я считаю, так важно оказываться в Ижевске, в Туле и так далее, и в селах? Причина эта в том, что в библиотеку должны люди ходить. Вот мы недавно были под Орлом в одной детской библиотеке. Понимаете, это не просто позор, это слезы. Потому что когда я взяла книжку 1972 года «Айболит», вы можете себе представить, какого качества эта вообще бумага и так далее?
Библиотека должна быть центром людского сообщества. Но для того, чтобы быть центром сообщества, надо, чтобы там что-то было
У них ничего нет. Это стоит, вообще говоря, три копейки — сделать эти программы. Но надо, чтобы, действительно, библиотека была тем, к чему, я думаю, надо стремиться. Она должна быть центром людского сообщества. Но для того, чтобы быть центром сообщества, надо, чтобы там что-то было. На самом деле, есть ведь целое определение, какой должна быть современная библиотека. Она должна быть дружелюбной, friendly. Я очень люблю это определение: надеюсь, что меня никто не заподозрит в ненормированной лексике — это в переводе на русский язык ничего непристойного не означает, она должна быть sexy, в ней должна быть изюминка. А для того, чтобы там была изюминка, там должна быть хотя бы какая-нибудь мало-мальски приличная мебель, чтобы люди хотели туда прийти побыть. Это очень интересная категория: побыть в библиотеке.
Екатерина Гениева и организатор проекта «Тотальный диктант» в Москве Мария Ровинская
на встрече, приуроченной ко Всероссийскому дню библиотек, 27 мая 2015 года.
Фото: Александр Шалгин / пресс-служба Госдумы РФ / ТАСС
«Я не хочу быть верховным судьей»
О Спивакове, Кургиняне и территории культуры
Мне живется, вообще говоря, трудно, но хорошо.

Я убеждена: другой площадки действия, кроме территории культуры, практически не осталось. Если, конечно, что-то еще не произойдет в ближайшее время. Оно, конечно, увы, происходит.
Я убеждена, что с некоторыми людьми, которые подписали известные письма, точку опоры можно постараться найти
Понимаете, во-первых, это все разделение, эта конфронтация и, более того, ненависть, которая поселилась еще больше в нашем обществе, — она до добра не доведет. Поэтому если мы можем постараться найти какую-то точку опоры… Я не убеждена, что ее всегда можно найти, но я твердо знаю, что, пожалуй, с Кургиняном мне не удастся найти точку опоры. Но я убеждена, что с некоторыми людьми, которые подписали известные письма, эту точку опоры можно постараться найти.

Я очень прошу меня понять правильно. У меня есть своя по этому поводу точка зрения, то есть я могу внутренне с этим не соглашаться. Я совершенно не хочу быть верховным судьей.

Ну, мне горько, скажем, что под этим письмом есть подпись человека, которого я очень уважаю, это Владимир Теодорович Спиваков. Я, наверное, могу объяснить, почему это могло произойти. Но это совершенно не означает, что в ближайшее время я не попрошу его сделать концерт на годовщину отца Александра Меня.

То есть когда я сказала «выбираем из людей», ну, я другого пути не знаю. я бы хотела, чтобы вот эти возможности, программы, поездки, беседы — они не разделяли нас, а по возможности сближали.

Потому что если это будет, действительно, брат на брата, дочь на дочь и сын на сына, то я думаю, что мы эту территорию вообще никак не сохраним. Мы ее сами начнем с помощью тех, которым новости не хочется слушать, раздирать еще дальше. Ну это мой ответ.
Я не вижу никакого другого пути, кроме просвещения мозгов...
и смирения сердец, по возможности

Я не вижу никакого другого пути, кроме просвещения мозгов… и смирения сердец, по возможности. Это не значит, что это нам удастся. Потому что, понимаете, мы же все-таки не Нагорная проповедь. То есть мы ее можем исполнять, но мы же не властелины над душами, можем только сами над собой что-то такое сделать. я не знаю другого пути. Поэтому новости смотрю, живу, в общем, наверное, хорошо. Вот я решила, что я скорее живу хорошо. А как я должна жить плохо, когда у меня такая замечательная встреча со всеми с вами? Понимаете? Грех жаловаться. А что будет, посмотрим.
«Этим заниматься — быть на острие ножа»
О коллекции австрийских князей и российской императрицы
Вы знаете, я человек довольно наивный. Поэтому для меня известные слова «мы реалисты, мы верим в невозможное» — это абсолютная аксиома поведения. Наверное, если бы у меня были какие-то минуты опустошения, я очень многие вещи не сделала бы, потому что руки-то иногда опускаются. Это мы тоже начинали с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. Не знаю, насколько вы знаете, что такое перемещенные культурные ценности. Это то, что Советский Союз по праву потерь, победителя и так далее получил в Россию в количестве 12 миллионов книг, из которых осталось в реальности сейчас 4,5. Навсегда это исчезло.
Моя библиотека вернула одну из самых дорогих коллекций в мире — это коллекция князей Эстерхази
Среди этих книг есть фантастические коллекции, которые по международному праву, о котором мы еще сегодня не говорили, нам не принадлежат. Мы их по закону международного права (я не буду вас утомлять этими подробностями) должны вернуть. И моя библиотека вернула одну из самых дорогих коллекций в мире — это коллекция князей Эстерхази. У нее нет цены. Когда мне задают вопрос, сколько она стоит, я не отвечаю, потому что… Ну, не Мона Лиза, но близко к этому. Мы ее вернули. Каким образом мы ее вернули? Упрямством, переговорами. Что это нам дало? Ну, вернули. Ну, в Думе мне объясняют, что я точно хочу отдать все наше национальное достояние Австрии. Нет, я не хочу — я хочу выполнить нормы международного права.

Что это нам дало? Наверное, вы знаете о таком после, имя которого фон Шуленбург. Во всяком случае, мы его знаем по книге Акунина. Он тот, который неофициально, а потом официально объявил войну Сталину. Он был библиофилом, который, когда случилось то, что случилось, покинул пределы Советского Союза, оставив всю свою роскошную библиотеку здесь. Она находится в Библиотеке иностранной литературы. Оказался в Германии. В это время нацисты вошли в Павловск, вывезли всю библиотеку императрицы Марии Федоровны — немецкой принцессы, которая стала русской императрицей, — и в Германии отдали библиотеку Шуленбургу. Дальше покушение на Гитлера, Шуленбурга вешают, коллекция где-то остается.

И понимаете, конечно, этим заниматься — быть на острие ножа. Когда мы описали коллекцию Шуленбурга у нас и приехал его брат, потрясенный, что кто-то в мире занимается их собственностью, вернувшись в свой замок Фалькенберг, он увидел какие-то странные книги, стоящие в их многочисленных книжных шкафах, и не понял, что это такое — с какими-то странными экслибрисами. И прислали нам копию титульного листа. А мы им мгновенно ответили: «Это коллекция Марии Федоровны». И они приняли решение вернуть это в Россию.
Никто не знает: твое поражение — а может быть,
это твоя победа? А, может быть, твоя победа — это твое поражение?
Мне пока очень интересно жить

Понимаете, у меня было много моментов, когда я понимала, что против лома часто нет приема. Но, на самом деле, есть — продолжать делать. Ну, не получится… Поскольку я первоначально занималась английской литературой, я знаю, что замечательные слова и Киплинга, и дальше не Киплинга, что мы сами-то поражение от победы не должны отличать. Никто не знает: твое поражение — а может быть, это твоя победа? А, может быть, твоя победа — это твое поражение? Мне пока очень интересно жить.
«Когда я вернусь и пойду в тот единственный храм»
О вере и сомнениях
Вы знаете, я воспитана в православной семье. Но я наполовину русская, наполовину еврейка. По маме, по материнской линии — хорошая русская дворянская семья. А по линии папы это замечательная семья людей с поразительной историей, которая стоит веками за ними. Поэтому я думаю, что моя практичность — это то, чему меня одарил наш замечательный отец. Он был великим администратором, мне до него далеко, но что-то такое он мне, конечно, передал.
Я православный человек, я хожу в церковь, у меня есть своя любимая церковь и даже две, и даже три, на самом деле
Потому что всегда, когда я что-то стараюсь сделать, я хочу знать, как поезд из пункта «А» придет желательно в пункт «Б». Потому что разговор о том, что он когда-нибудь придет в XXVIII веке, меня не устраивает — я хочу, чтобы это случилось по возможности при моей жизни. Поэтому во мне не борются, а замечательно существуют вот эти две замечательные традиции. Я православный человек, практикующий, я хожу в церковь, у меня есть своя любимая церковь, и даже две, и даже три, на самом деле. Замечательная церковь в Москве, где настоятель — отец Александр Борисов. Это напротив Моссовета. Эту церковь когда-то мы, Библиотека иностранной литературы, чудом Господним вернули храму.

Я очень люблю маленький храм в Новой Деревне, подле которого похоронен Александр Мень, про который написаны эти замечательные песни, стихи «Когда я вернусь и пойду в тот единственный храм». Это Галич, которого крестил отец Александр. Очень часто мы всей семьей бываем в Семхозе, где вся эта трагедия случилась, где находится дом и поразительная библиотека отца Александра Меня. Поэтому я человек, что называется, практикующий.
Я твердо знаю, что люди, которые мне очень дороги, в моей жизни реально присутствуют. Я их просто могу не видеть
Сомнения? Ну, это такой личный вопрос и личный ответ. Мне очень в жизни повезло. Во-первых, я была как-то правильно воспитана. А с другой стороны, мои первые духовные наставники были удивительными людьми. Мой первый духовный отец — отец Николай Голубцов. Наверняка многие знают его как духовника Светланы Аллилуевой. Мне было совершенно все равно, чей он духовник, как вы понимаете, в то время. Я твердо знала, что когда я приходила к нему в Донской монастырь, ничего, кроме любви, из его глаз, из его поведения я не видела.

Священник, который на меня оказал огромное влияние, — отец Всеволод Шпиль. Это один из интеллектуалов нашей церкви…

Сомнения? Понимаете, лукаво я могу сказать «да», честно — «нет». Я думаю, что если мне что-то и дает внутренние силы жить, бороться с чем-то, то это ощущение, что я в этом мире точно не одна. Я не могу по-другому это объяснить. Понимаете, я отчетливо ощущаю связь с умершими. Я твердо знаю, что люди, которые мне очень дороги, в моей жизни реально присутствуют. Я их просто могу не видеть. Мне когда-то дано это увидеть. И я очень благодарна. Когда умирала моя бабушка, и она умирала в совершенно неожиданных для себя обстоятельствах — не дома, а так получилось, что в больнице, а это были такие глухие годы, когда священник, который мог прийти в больницу, мог лишиться всего. И тем не менее, когда он туда пришел, было ощущение, что больница вымерла, наступил такой сон, как в «Спящей красавице», пока он ее соборовал и причащал.
Меня очень много в нашей современной церкви не устраивает.
Но если я честно отвечаю на вопрос — сомнений нет

Бабушка с ним говорила по-русски. И когда это все закончилось, и он ушел, она снова вернулась на свой первый, французский язык. Я слышала, с кем она говорила. Это то, что мы знаем из литературы, а я это знаю из жизни. Вот вся эта больничная палата — она была наполнена людьми, которые ее встречали. У меня было такое ощущение, что я сейчас плечом могу задеть ее маму, ее умершего на Первой мировой войне брата.

Мне трудно говорить… То есть я могу о них говорить. Я интеллектуально вам расскажу про сомнения чего хотите. То есть я понимаю, что эти сомнения могут быть. И то, что меня очень много в нашей современной церкви не устраивает, это несомненно. Я ведь не случайно назвала три таких церкви. Это, действительно, церкви, как бы я сказала, отмеченные, помеченные благодатью Божьей. Но если я честно отвечаю на вопрос — сомнений нет. Более того, состояние скорби, болезни, усталости… Если есть какое-то прибежище благих, то это вера. Мне это очень помогает жить.

Что значит вера? Ты чувствуешь ту помощь и ты понимаешь, что у тебя есть не только претензии к тем, кто тебя окружает, у тебя огромное количество обязательств перед теми, которые тебя окружают. Можно сказать, что это бремя благое, но оно не всегда самое легкое.
Екатерина Гениева на пресс-конференции, посвященной запуску нового проекта «Талантливые дети»,
26 мая 2015 года. Фото: Юрий Машков /ТАСС
Made on
Tilda