ОБЩЕСТВО
«Я доказывал маме,
что рак — это ерунда»

История борьбы за жизнь в 62-й больнице


Ольга Синько, Семен Закружный
30 декабря 2016

Конфликт вокруг онкологической больницы № 62, которая из автономного должна стать бюджетным учреждением, может привести к тому, что раковые больные не смогут получить своевременного лечения.

Пристальней всего за ситуацией, конечно, следят сами пациенты, нынешние и бывшие — те, кто надеется, и те, кто смог победить рак благодаря врачами из 62-й. Мы попросили одного из пациентов Ольгу Синько и ее сына Семена Закружного рассказать, как проходило лечение рака, чем эта клиника отличается от всех остальных, и об иронии судьбы, которая распоряжается героями гораздо жестче, чем в известном одноименном фильме.

Конфликт вокруг онкологической больницы № 62, которая из автономного должна стать бюджетным учреждением, может привести к тому, что раковые больные не смогут получить своевременного лечения.

Пристальней всего за ситуацией, конечно, следят сами пациенты, нынешние и бывшие — те, кто надеется, и те, кто смог победить рак благодаря врачами из 62-й. Мы попросили одного из пациентов Ольгу Синько и ее сына Семена Закружного рассказать, как проходило лечение рака, чем эта клиника отличается от всех остальных, и об иронии судьбы, которая распоряжается героями гораздо жестче, чем в известном одноименном фильме.

Мама
Я вспомнила себя в эпоху институтских сессий. Ты готовишься неделями, не спишь круглыми сутками, пишешь билеты, читаешь билеты, учишь билеты. Голова кипит и кружится, краснеет, отказывается работать, перестает впитывать информацию. Она — уже просто чемодан, который вот-вот лопнет из-за напиханной в него ерунды. Но тебе нужно впихнуть в свою голову еще. Где-то в соседнем дворе — безмятежная молодость, а в твоей комнате учат билеты. Ты переживаешь эти страдания, чтобы потом гордо пройти сквозь всю аудиторию к столу пожилого, несчастного мужчины в скучном пиджаке. Дерзким движением подвинуть себе стул, сесть и нахальным взглядом прошептать его уставшим и разочарованным глазам: «Ну попробуй». Именно тогда ты вдруг понимаешь, что совершенно не готова, в голове все перемешалось, а ставки все-таки нужно было делать не на билеты, а на макияж.

К этой сессии я готовилась последние полгода, пытаясь представить этот день. Думала о последствиях, пыталась анализировать, сравнивала события. А сегодня утром просто посмотрела в зеркало на свои уставшие, разочарованные глаза. И поняла, что совершенно не готова.

В 62-й больнице очень красивые и нарядные врачи и медсестры, как, впрочем, и весь персонал включая санитарок. Особенно красивые у них халаты и шапочки — цветные со смешными, почти детскими рисунками. Первые полгода я регулярно приезжала сюда по утрам на химиотерапию, чтобы через катетер впускать в свою вену мерзкие, но необходимые для спасения химиотерапевтические препараты. И каждый раз задумывалась: в других больницах врачи и медсестры тоже работают в таких забавных халатах и шапочках?

Мне казалось, нет.

Я смотрелась в зеркало в одной из палат второго хирургического отделения. Каждое утро мы, пациенты, выходим в коридор, чтобы проводить на операцию своих друзей по несчастью, уже успевших стать практически родственниками. Мы целовались, пытались дотронуться до руки, лежащей на каталке, шутили и успокаивали, а самые старшие из нас — незаметно крестили. Затем медсестры в своих нарядных халатах торопливо увозили человека на каталке к лифту, а наши глаза смотрели вслед. Мы называли это «улетать». Кто-то из нас уже улетал, а те, кому это только предстояло, задумывались, каково быть протагонистом этой сцены.

Теперь моя очередь быть увезенной.
Первым делом я решила хорошенько накраситься: губы, брови, ресницы, тон кожи — все, на мой взгляд, было доведено до идеала, я старалась сделать так, чтобы сразу было понятно — я не боюсь. Мне не было страшно, я хотела поскорее избавиться от этой непонятной ткани и совершенно не переживала за результат операции. Больница, второе хирургическое отделение и уникальный хирург Игорь Анатольевич Грошев вселяли уверенность.

— Да она накрасилась!

Я предполагала, что перед серьезными операциями врачи хладнокровно везут пациента в операционную, ничего не говоря. Но мои врачи, застав меня за зеркалом, в своих забавных халатах и шапочках, начали шутить, и мне показалось, что на первый вопрос билета я ответила правильно — видимо, им нечасто приходилось оперировать женщин с накрашенными губами, ресницами и выведенными стрелками. Мои соседки по отделению окружили каталку, на которой я лежала, и, соблюдая все ритуалы, пытались дотронуться до моей руки.

Я смотрела на убегающий потолок и была абсолютно спокойна, мне по-прежнему не было страшно. В операционную мы заезжали со смехом.

Игорь Анатольевич Грошев
Заведующий 2-м хирургическим отделением
Сын
Первый раз мы поехали делать химиотерапию маме полгода назад. Мы молчали и машинально смотрели вперед: родители на дорогу, а я сзади — в подголовник переднего кресла. Иногда я поглядывал на маму, чтобы убедиться, что она не плачет. Но она все так же неподвижно смотрела вперед, куда-то выше дороги, как будто ее голову просто закрепили в таком положении, а если бы повернули, допустим, направо, мама бы всю дорогу смотрела направо.

Когда мама сказала, что у нее рак, я находился в сильной депрессии. Я уволился с хорошей работы и переходил на совсем не понятную, меня отказывалась любить девушка, в кошельке совершенно не было денег, я отчаянно напивался по выходным, а весь город в целом выглядел чудовищно идиотским и бесполезным. Но потом, в обычный будничный вечер, мама случайно проговорилась, что у нее рак, и все моментально восстановилось. Я выбрал самую эффективную, на мой взгляд, стратегию — отрицание катастрофы в ее присутствии и глупые шутки. Я принялся убедительно доказывать, что ее рак — это на самом деле ерунда, которую мы быстро решим и так же быстро забудем.

 — Ну, а если выпадут волосы, мы купим тебе бандану и поедем на «Нашествие» лечиться русским роком.

Мама смеялась и, мне кажется, успокаивалась.

Я пытался работать ее личным федеральным телеканалом — часто рассказывал хорошие новости, говорил о стабильности в завтрашнем дне и не договаривал про все остальное.
Она — хрупкая, невысокая, с короткой прической, естественной красотой и слишком детскими глазами — держалась куда крепче многих мужчин. А я лишь старался расчистить ей путь и не успевал грустить. А потом наступил первый день химиотерапии и ранним утром мы поехали в 62-ю больницу.

У меня не было ощущения фатальной опасности или страха. В машине вообще ничего не было. Жизненной энергии, воздуха, запаха кожаных сидений и ароматизированной елочки. А за окном все было нормально: будто городу просто ни о чем не рассказали. Еще около подъезда я заметил, что он совсем не изменился, даже остатки первого снега смотрелись вполне нормально, бодренько. А у нас в машине был вакуум. Трое пустых людей ехали в 62-ю больницу по Новой Риге бороться с раком, а в соседних автомобилях об этом даже не думали.

Мне казалось, нужно о чем-то заговорить, но все темы казались неуместными, и я не решался. По радио низкий голос рассказывал о серьезных проблемах с инфляцией, откатах тезки троюродного брата чиновника и как в фейсбуке ругали Михаила Пореченкова, который в каске «Пресса» стрелял из автомата на востоке Украины. Я уже это видел: на кадрах он, трепетно держа автомат, очень мило и искренне улыбался. В какой-то момент улыбка Пореченкова начала вращаться в моей голове, мысли тщательно щупали, вертели эту улыбку и даже облизывали ее языками. Они занимались этим независимо от моей воли, а я не обращал внимания. Только тогда наступило осознание, что мы уже в машине везем маму бороться с раком, и я ненадолго отключился, оставив глаза все так же смотреть в подголовник переднего кресла.

Я очнулся и почувствовал стыд. Мама не плакала, а все смотрела чуть выше дороги очень уставшими глазами. Новости закончились, и голос из радио рассказывал про лунные сутки и гороскоп.
В больнице №62. Фото: официальная страница facebook
Мама
В машине я ненадолго застыла. От скуки рассматривала задние номера автомобилей и пыталась представить, как все сегодня пройдет. Мне не было страшно, не хотелось плакать, я не верила в чудо и не ждала его. Не боялась, но понимала, что и радоваться нечему. Просто делала то, что нужно было делать.

62-я больница находится в Подмосковье, примерно в 15 минутах езды от МКАД. Ее территория выглядит как современный парк с ухоженными тропинками, лавочками и красивыми растениями. От пропускного пункта и прямо до главного входа ведет ровная длинная аллея. Впервые я прошлась по ней осенью, когда приехала в больницу на итоговое обследование перед началом лечения. Осенью эта аллея с опавшими разноцветными листьями выглядела даже торжественно.

Раньше на пропускном пункте нужно было получать бумажные разовые пропуски, а теперь мне выдали пластиковый и постоянный. Мой сын сразу же пошутил про «клубную карту» и «постоянных клиентов». Ему удавалось быть невозмутимым, что меня сильно поддерживало. Но иногда он начинал ворчать и ругаться, особенно когда я просила не ездить со мной, чтобы не создавать проблем на его работе. Он злился и повторял, что этот вопрос не обсуждается и его присутствие мне нужно воспринимать как данность. Но в больницах нельзя ругаться, даже на такую пустяковую тему.

Мы шли по аллее, и я автоматически разглядывала идущих рядом людей. Практически по каждому лицу можно было определить, здоров или болен человек, кто пациент, а кто приехал в роли сопровождающего. У пациентов совершенно другой взгляд, он молча кричит о беде, глаза просят помощи. Я тогда решила, что все лечение пройду со взглядом сопровождающего. Чтобы никто не смог так просто вычислить, что я больна.
Сын
Мы не заметили, как мама прошла половину курса химиотерапии. Она ездила на капельницы, постоянно проходила новые обследования, сдавала очередные анализы и, как мне казалось, физически перестала бояться лечения.
К этому времени уколы и сеансы превратились в бытовуху, боль и переживания стали привычными элементами нашей жизни, и в какой-то момент мы даже перестали их обсуждать.
Я развалился в большом кожаном кресле и ждал маму, которая пошла в кабинет на пункцию. Перед этим мы детально обсудили мою личную жизнь, мама осталась довольна изменениями и ушла в хорошем настроении.

Через 15 минут она вышла. Мы отошли от кабинета, мама остановилась, закрыла лицо руками и начала беззвучно плакать.

— Ты же столько раз туда ходила. Теперь-то что?

— Мне просто очень больно, — захлебываясь, сказала она очень тихо, чтобы ее не услышал кто-нибудь в очереди.

Мама
В окне пропусков приемного отделения работают пожилые сотрудницы. В этой больнице они уже много лет и своим вечно хорошим настроением создают почти дачный уют. Даже бюрократические оформления прошли так быстро, что я их не заметила.

После первого курса химии мне назначали пункцию, чтобы посмотреть результаты. Я несколько раз была в этом кабинете, так что перед приемом поболтала с сыном и спокойно пошла в кабинет. Я уже забыла, как это больно. Настолько, что я начала задыхаться и плакать. У врачей что-то не получалось, не выходило, а боль быстро распространялась по всему телу. Мне было очень стыдно плакать, но слезы текли сами. Пожилая медсестра, только что ворчавшая на вышедшего из кабинета мужчину, начала гладить меня по голове и шепотом успокаивать. В какой-то момент она, сделавшая тысячи пункций, сама прослезилась.

Перед выходом я вытерла слезы, чтобы не напугать пациентов, ожидающих пункции. Спокойно открыла дверь и позвала сына, который задремал на кресле. Мы пошли в следующий кабинет, и тогда я не сдержалась и опять заплакала.
Регистратура больницы №62. Фото: официальная страница facebook
Сын
Мы приезжали в 62-ю каждую третью среду вот уже несколько месяцев подряд. После первого раза ездить туда было не так волнительно, но появились новые переживания: перед каждым сеансом химиотерапии нужно сдавать анализы, и если какие-то показатели выходят из нормы, сеанс химии в этот день отменяется, нужно возвращаться домой и ждать, когда кровь восстановится.
После сдачи анализов в лучших традициях телевизионных реалити-шоу пациенты скапливаются в холе у ординаторских и ждут результатов онкологического кастинга.
Переживают, что их не отберут, что их кровь или давление чем-то не угодили доктору, и они завалили этот кастинг, то есть приехали зря в этот день и вернутся домой без химии. Маму так отправили домой только один раз, обычно у нее были хорошие анализы. Это позволяло стабильно раз в три недели по несколько часов вводить ей в вену химические средства, после чего она неделями ощущала тошноту и слабость, собирала клочья волос на подушке, наблюдала метаморфозы, происходящие с телом и организмом, и видела в зеркале, как сморщивается кожа и появляются глубокие морщины. Хорошие результаты анализов делали маму немного счастливее. Каждую дату пройденной химии она перечеркивала крестиком на кухонном календаре.
Мама
Получить плохие результаты анализов — настоящая трагедия. Несколько дней ты морально и физически готовишься к этой нелегкой, но необходимой как воздух процедуре, настраиваешься, копишь силы, по дороге в больницу мысленно вычеркиваешь из календаря дату сделанной химиотерапии, а потом все оказывается бесполезным. Твой врач с тревогой в глазах сообщает, что сегодня ничего не получится. А я знаю, что пропущенная капельница может нарушить весь последующий курс лечения. И потом, я же уже мысленно прошла этот этап и поставила крестик в календаре.
Сын
В тот единственный день, когда мама не прошла кастинг, я сидел в коридоре и рассматривал объявление: «Уважаемые дамы и господа! Убедительная просьба выбрасывать мусор в специально организованные мусорные ведра! К сожалению, официантов в отделении химиотерапии нет». Сразу под этой надписью висела какая-то реклама, в верхней части которой большими красными буквами было выведено «КОМФОРТ». Мне говорили, что в онкологических больницах повсюду пахнет смертью. Но 62-я была больше похожа на поликлинику, куда приходят лечить зуб перед работой. Во многом это ощущение складывалось из-за подобных объявлений.

К моему креслу подошла грустная мама, и я с усмешкой ткнул пальцем на объявление. Но мама очень грустно сказала, что у нее сегодня плохие анализы и нужно ехать домой, молча собрала вещи и, не дожидаясь меня, пошла в сторону лестницы.

Я понимал, насколько важно пройти сеанс, но в тот день тихо радовался, что сегодня химии не будет. Это была такая детская радость, что проблема отложена на завтрашний день, но это не мы безответственные, а жизнь такая.
Мама
Когда подтвердился мой диагноз, я начала выбирать клинику. По финансовым причинам я отбросила Израиль, Германию и вообще всю заграницу. Осталось два варианта: дорогая больница, в которой у меня были связи, и 62-я больница. Это моя районная клиника и только там я могла пройти лечение совершенно бесплатно. Хотя знакомства у меня были и в 62-й. Раньше, работая в британской фармкомпании, я как раз занималась продвижением на российский рынок препаратов, облегчающих последствия химиотерапии, то есть тех самых препаратов, которые много месяцев потом принимала сама. И, наверное, это главная ирония судьбы в моей жизни.

В итоге никакие связи мне не пригодились, а когда я сходила на первый прием к заведующему отделением химиотерапии, поняла, что сделала правильный выбор. Это была уникальная встреча.
Сын
Я никогда не доверял российским больницам. Никаким. Слишком много всего читал и видел своими глазами. Причем брезгливость — точно не моя главная черта. Я могу жить в плохих условиях, есть грязными руками вредную пищу, путешествовать по самым бедным и неприятным городам. Но я бы никогда не пошел лечить, например, зуб в государственную клинику. Как только мама рассказала о своем диагнозе, все осведомленные друзья предложили мне два варианта: Каширка, которая славится запахом смерти в своих длинных и хмурых коридорах, и разная заграница, в частности мне дали контакты опытнейших врачей в Израиле и Германии.

Мама сказала, что никуда не полетит и что в курсе атмосферы в больнице на Каширке, но есть третий вариант – 62-я больница. Я ни разу про нее не слышал, мои друзья про нее ничего не сказали, и это тотальное незнание очень злило. Лечить мамин рак в какой-то неизвестной больнице казалось мне абсолютной глупостью. Но мама с уверенностью, которой я уже давно у нее не замечал, рассказала, что посоветовалась со всеми бывшими коллегами.
Я не знал, что она раньше занималась онкологическими препаратами. Гонщика сбивает машина, моряк тонет в бассейне, специалист по химиотерапии заболевает раком.
По словам мамы, лечение в 62-й больнице — не лучшее из худшего, а даже хороший вариант. И единственный бесплатный.

Потом я много жаловался друзьям, переживал и презрительно называл эту больницу «какой-то непонятной». Все удивлялись маминой иронии судьбы, советовали успокоиться и довериться ее опыту. Но у меня не получалось. Даже когда мама уже проходила обследования и сдавала анализы, я никак не мог смириться с ее выбором. Это длилось, пока мама не рассказала о знакомстве с врачом.
Даниил Строяковский. Фото: Сергей Куксин / Российская газета
Мама
В очереди на прием я волновалась. Мне должны были назначить первый курс химии, но я бы не смогла довериться врачу, который бы показался мне внутренне слабым или недостаточно уверенным. Раньше я много слышала про Даниила Львовича Строяковского, он считался гением химиотерапии и всегда безошибочно назначал курсы. Высокого роста, среднего возраста, отец четверых детей, двое из которых — приемные.

Когда он, высокий и немного сутулый, шел по коридору отделения, чувствовалось — идет хозяин. Образы таких врачей, как Даниил Львович, часто используют в кино: он ведет себя достаточно строго, но демократично и справедливо. Может всыпать как сотрудникам, так и капризным пациентам. Когда спустя несколько месяцев я буду сидеть в коридоре в очереди на химиотерапию, а Даниил Львович своей походкой хозяина будет проходить мимо, я, как и все пациенты рядом со мной, буду мечтать, чтобы он посмотрел на меня, вспомнил мой диагноз и спросил, как я себя чувствую. Он казался волшебником, который может вылечить взглядом.

Я зашла к нему в кабинет на первый прием. Он буднично просмотрел результаты обследований и огласил план лечения: химия, операция, лучевая терапия. Назначил курсы, проговорил названия препаратов и предупредил о побочных действиях. Эти препараты я знала, о побочных действиях — тоже, меня тогда беспокоило совершенно другое. Как только Даниил Львович почти закончил говорить, я, чуть ли не перебив его, спросила: «А волосы точно выпадут? Можно ли их каким-то образом спасти?».

Доктор строго посмотрел на меня, казалось, он недоволен моим вопросом. Ведь Даниил Львович не знает, что я сама раньше занималась онкологией, знаю, что такое химиотерапия не как пациент и, разумеется, знаю о побочных действиях препаратов. Он не догадывается, что в своей прошлой жизни я отчасти способствовала тому, чтобы лечение онкологических больных стало менее жестоким. Вдруг доктор подумал, что я его не слушала, что я, среднестатистическая тетенька, только и думаю о своих волосах, что я несерьезная. Вдруг после этого он никогда не заметит меня в коридоре и не спросит, как я себя чувствую?

Он строго смотрел на меня секунд пять, а затем начал смеяться. Я сидела напротив и удивленно смотрела на него.
А он все смеялся и смеялся, а затем, протерев лоб, посоветовал использовать шлем. Во время сеансов химии его нужно надевать на голову.
Температура под шлемом — минус пять градусов, он охлаждает голову и не дает химиопрепаратам проникнуть в луковицы волос. Он сказал это, затем опять строго посмотрел мне в глаза, снова рассмеялся как мальчишка и добавил: «Только вы следите, чтобы шлем плотно прилегал к голове, а то в тех местах, где он отходит, волосы выпадают клоками сразу после химии, и получаются проплешины».

Я не выдержала и тоже рассмеялась. И тут же поняла, что смеюсь над шуткой, которая у обычного человека вызвала бы недоумение. Но я больше не переживала за себя и своего врача. Мне хотелось смеяться над такими шутками, я не видела в них ничего плохого.
В больнице №62. Фото: официальная страница facebook
Сын
Главная черта рака — выпавшие волосы. Мне казалось, когда я увижу маму с блестящей на свету лысиной вместо густых белых волос, я начну подводить промежуточные итоги жизни. Но вместо лысины в памяти отложился шлем.

Чтобы не смущать других пациентов во время маминой химии, я сидел в коридоре. Читал книгу или спал. В среднем в палате находились от шести до 12 человек с капельницами. Те, у кого в капельницах были сильные химпрепараты — полулежали на кушетках, у кого слабые — сидели на стульях. Примерно раз в час я заходил, чтобы проверить маму, принести воды или укрыть ее пледом, поскольку во время сеансов химии и из-за шлема часто бывает холодно. Но практически ничего не менялось. Она лежала на кушетке с равнодушным, бледным лицом.

По глазам и отсутствующему взгляду я видел, как ее тело наполняется химией, как яд вытесняет кровь и как ей становится плохо. Ее лицо было абсолютно белым и походило на лицо подростка, который перепил или перекурил на вечеринке, его сильно тошнит, но он остается сидеть в кругу друзей, у которых вместо бутылок и смеха — тишина и капельницы. Краски сгущал шлем. По форме он как обычный мотоциклетный, только мягкий и очень холодный внутри. Чтобы шлем прилегал ко всем участкам головы, ремешки нужно очень туго застегивать под подбородком, из-за чего вздуваются щеки. Это добавляло маминому образу комичные черты какого-то адского, взрослого мультфильма.

Вся доблестная миссия мамы — победить рак — нивелировалась этим ужасным шлемом, который вздувал щеки и делал лицо круглым и смешным. А в совокупности с бело-синим цветом кожи и безразличным взглядом вся сцена казалась дьявольской. Мама находилась в плену болезни и собиралась мужественно держаться под пытками. Но болезнь не допустила этого, не дала ей выглядеть красиво и достойно, специально нацепила на нее этот шлем, чтобы издеваться над ее весьма нелепым видом и вздутыми щеками. Я старался заходить в палату чаще не ради мамы, а ради себя. Чтобы увидеть своими глазами эту адскую сцену и вызвать в себе страдания. Я чувствовал, что из солидарности должен страдать вместе с мамой, должен чаще смотреть на это и откладывать в памяти.
Мама
Если честно, я не любила, когда ко мне в палату заходил Семен. Я не говорила ему об этом, но внутренне мне хватало того, что он просто приехал со мной и сидит недалеко. Мне не хотелось, чтобы он видел меня в таком состоянии с этим шлемом на голове. Я выглядела некрасиво, женщина не должна так выглядеть перед мужчинами, даже перед собственным сыном.
Сын
Мой график во время сеансов химиотерапии был цикличным: поспать/почитать на диване — навестить маму — пойти покурить — поспать/почитать на диване и так далее. В общей сложности мы проводили в больнице около 6-7 часов и, как правило, выходили из больницы последними. Она писала мне сообщение, я заходил за ней и помогал собраться. Она вставала с кровати как тот самый подросток, который наконец-то перестал бороться с естественными реакциями организма, понял, что проще попросить близкого друга довести себя в туалет и там хорошенько стошнить. Но стошнить и забыть не получалось. Я вел бледную маму за руку и помогал сушить волосы после шлема. Потом мы доезжали до дома, она выходила из машины домой, а я ехал на работу.
Мама
После сеанса химии я не думала ни о чем. Думать было достаточно сложно. Даже отрицательные мысли требовали какой-то энергии, которой не было. Чувствовались слабость, холод, и все время тошнило. Находиться в больнице было намного проще, поскольку рядом были точно такие же люди, с такими же проблемами и переживаниями. Врачи и сотрудники, которые всегда хотели помочь и успокоить, медсестра Танечка, которая предупреждала меня обо всех ощущениях при введении каждого препарата. Мы с Танечкой подружились.

А дома меня ждала пожилая мама, за которую я волновалась сильнее, чем за себя. Я так переживала, что она психологически не справится с раком своей дочери, что ничего не рассказала ей. Ни про болезнь, ни про 62-ю больницу, ни про мучительные обследования, химиотерапию и шлем, она ничего про это не знала, хотя жила со мной в одной квартире.

Вечером после капельницы и еще несколько дней спустя я очень плохо себя чувствовала, после каждой химии добавлялись новые ощущения и страдания. Я лежала в постели и просила маму не мучить меня своей заботой. Слабость и усталость я изо всех сил пыталась скрыть в ее присутствии. Я объясняла происходящее сложным периодом в жизни и долго думала, что же мне сказать (или куда уехать?) маме, когда отбуду в двухнедельный операционный «полет», дата которого приближалась. В итоге решила сказать, что уеду отдохнуть в санаторий. Мама обрадовалась и пожелала мне удачного отдыха.
Сын
Мы пошли против важного для меня принципа честности и абсолютной правды: ничего не рассказывать бабушке. Так было проще для нее и для нас с мамой. Правду в некоторых случаях лучше обойти стороной, химия необходима, шлем — уникальное изобретение, его мало кто использует, не веря в эффективность. Но это устройство помогло сохранить маме волосы в течение всего лечения.

Когда закончилась и последняя лучевая терапия, я рассказал всем друзьям, напился и написал пьяный пост в фейсбуке. Заказал у своей подруги-ювелира украшение, чтобы подарить маме. Она передала два, второе — от себя и своего мужа.
В операционной больницы №62. Фото: официальная страница facebook
Мама
Операционный «полет» прошел так же быстро, как и возвращение из отпуска.

«Вот теперь самое время краситься», — первое, что я услышала, когда очнулась. Врачи, кажется, и не прекращали смеяться.

Как сначала я не верила в то, что больна, так и теперь я не верила в то, что почти здорова, и ощущение болезни по инерции тянулось за мной еще какое-то время.

Впереди — лучевая терапия, но я о ней даже не думала. Эти две недели я старалась каждое утро выходить в коридор, чтобы проводить в «полет» других пациенток, многие из которых стали мне близкими людьми.

В конце последнего дня лечения мы встретились с сыном в одном винном баре в центре Москвы, чтобы поговорить, обсудить пережитое и отпраздновать мое возвращение. Он подарил мне украшения от себя и его друзей. Множество других его приятелей и даже незнакомцев, которые прочитали его пост в фейсбуке, писали мне поздравления. Я не была готова к такой публичности и не могу сказать, что это было мне приятно, скорее я была недовольна, что он вывернул мою жизнь наизнанку перед всем миром. Но я совершенно не злилась.

Я рассказала ему, что сначала не хотела возвращаться. Не хотела никому говорить, что больна, не планировала лечиться. Мне казалось, я никому не нужна и думала сменить декорации. Ведь кто-то не возвращается с отдыха и остается жить на острове или на другой планете. Вот и я хотела остаться там.

Действительно, бывают такие поездки, во время которых сначала хочется остаться там, где путешествуешь, но от которых вскоре устаешь и только и думаешь, как бы вернуться домой. Я «прилетела», вернулась из отпуска домой. Я веселилась и сильно хотела жить.
Made on
Tilda